Фантастика 2026-99 - Алексей Викторович Широков

А затем, я даже не понял как, спина улепётывающего одарённого вдруг резко приблизилась, и он обернулся ко мне, протянув вперёд руку с растопыренными пальцами, на каждом из которых словно была насадка в виде наконечника стрелы. Рука дёрнулась, пять снарядов метнулось ко мне и исчезло в поглотившем их зелёном протуберанце, который я в этот раз даже и не думал направлять, потому как мой кулак, охваченный зелёным огнём, в этот момент стремительно приближался к замотанной чёрным шарфом морде.

Этот бой я почти не запомнил. Всё как бы происходило не со мной. Я бил, бил и бил, а в меня то и дело стреляли… В себя я пришёл в тот момент, когда, подтащив за ногу обугленную нижнюю часть человеческого тела, швырнул её прямиком в бок тяжёлого вездеезла. А затем, упал на колени и обняв её мёртвое тело, разрыдался.

Эпилог

Третьего дня небо над полисом затянули тяжёлые свинцовые облака. Где-то вдали грохотал гром и сверкали молнии, но ни единой капли дождя так до сих пор и не пролилось на город, казалось, замерший в нехороших предчувствиях. Приспущенные по всей Москве в связи с трауром знамёна и штандарты трепетали под яростными порывами ветра, а на крышах клановых небоскрёбов пылали поминальные костры, от которых к низким тучам поднимался тяжёлый дым от сжигаемых подношений обитателям Ирия.

Почти во всех храмах города сегодня в кругу каменных стен Уробороса с самого утра проходили скорбные церемонии. Люди прощались с теми, кто тридцать первого августа этого года принял мученическую смерть во время трагедии, развернувшейся возле Политехнической Выставки. И то были не только посетители концертного комплекса и его сотрудники, зверски убитые фанатичной толпой, но ещё и многочисленные постояльцы и персонал гостиницы «Астралѣ», полностью выгоревшей во время ужасного пожара.

Ещё одна куда менее торжественная церемония проходила в этот день на специально расчищенной и охраняемой от монстров гвардией территории за стенами полиса. Там по приказу московского князя в огромных ямах, имитирующих бездну за пределами охранного кольца Уробороса, на гигантских кострищах сжигали тела фанатиков и убийц, устроивших в городе бойню, которую уже начали именовать не иначе как «августовской».

Только в этот день огромная толпа полисных простецов под строгим надзором армии была допущена на верхнюю площадку стены, чтобы оттуда наблюдать за этим массовым сожжением. Одни плевали вниз и слали проклятия чуть ли не каждому телу, которое сбрасывали в чадящие чёрным дымом ямы, куда периодически ещё и заливали из специальных канистр чёрное «земляное масло». Другие стенали и оплакивали своих родных и близких, которые оказались лишены достойного погребения в одной из храмовых стен Уробороса. Большинство из них просто не понимали и задавались вопросами: как такое вообще могло произойти? Почему их родители, сёстры, братья, друзья или дети вдруг оказались частью беснующейся толпы, готовой убивать по приказу какого-то сумасшедшего старика. Впрочем, ответить им на это никто не мог, да и не особо хотел.

Случившееся уже принесло горе в их семьи оттуда, откуда они его не ждали, однако все прекрасно понимали, что это только начало. Их уже начали сторониться соседи, а многие знакомые поспешили разорвать с семьями «убийц» все имеющиеся у них связи. В магазинах и на рынках торговцы отказывались обслуживать тех, чьи родственники были замешаны в августовской трагедии, да и вообще, люди на улицах относились к ним как к чумным, невзирая на пол или возраст.

Кое-кто ещё держался и верил в лучшее. Особенно среди тех, чьи родственники пропали в тот день, но их имена в списках опознанных фанатиков так и не появились. Но остальные уже паковали баулы и чемоданы, или как минимум готовились это делать, прекрасно понимая, что более нормальной жизни в этом полисе им не видать. Те, у кого ещё оставались корни в разнообразных посадах, намеревались перебраться туда, дабы начать всё заново. Другие, всю жизнь считавшие себя коренными москвичами, поглядывали в основном в сторону Киева, Новгорода и Ростова, прекрасно понимая, что в селении просто не выживут.

В Храме Витого Ясеня на Сущёвском Валу к часу дня как раз заканчивалось прощание с безвременно почившей героиней августовского инцидента Хельгой Александровной Громовой. Витой Ясень был очень большим и красивым храмом с резными стенами Уробороса и большой дуэльной ареной и множеством трапезных, молебен и других подсобных помещений необходимых как жрецам, так и прихожанам.

Однако даже он не смог вместить в себя всю ту человеческую массу, которая пришла проводить в последний путь эту молодую храбрую девушку. И в то время, как внутри храмовых стен собрались друзья, родные и близкие, а также те, отказать кому в посещении прощальной церемонии было бы просто неправильно, толпа вокруг храма, состоящая как из одарённых, так и из простецов, казалось, всё прибывала и прибывала.

С одной стороны, простоявшему, словно гранитная глыба, всю прощальную церемонию безутешному отцу и главе клана, Громову Александру Олафовичу, льстило подобное внимание к его почившей дочери со стороны совсем незнакомых людей. Однако с другой — он уже не был уверен, что правильно поступил, разрешив газетам опубликовать хвалебный некролог. Польстившись на увещевания московского князя и своих клановых старейшин, твердящих, что Москве сейчас, как никогда, нужны герои и примеры для подражания.

Почему-то сейчас, глядя на лежащее на похоронной колоде тело своей дочери, он думал, что она бы этого не хотела. Хельга с самого детства была хорошей, доброй, но немного замкнутой и стеснительной девочкой. Очень домашней и не любившей публичности. И пусть даже, познакомившись с Антоном Бажовым, она расцвела, быстро превратившись из робкого ребёнка в довольно уверенную в себе молодую женщину, нынче, глядя на её слегка заострившееся в смерти лицо, Громов-старший чувствовал, что она не одобряет всей этой суеты, развернувшейся вокруг её фигуры.

Уже отпел храмовый хор, и храмовая стража, как то было положено в случаях, когда с покойной пришли попрощаться не только родные и близкие, но и совсем незнакомые люди, дожидавшиеся за пределами стен Уробороса, торжественным маршем пронесли на своих плечах колоду с её телом вокруг всего храма. Жрец, проводивший церемонию, прочитал положенные отходные молитвы и, скрутив в трубочку свиток с посланием в Ирий, перевязал его алой лентой и, когда служка накапал на неё сургуча, приложил к нему свой перстень.

Священнослужитель развернулся и поклонился двум вышедшим вперёд людям, протягивая им двумя руками только что созданный свиток. Князь Московский в боевых доспехах