Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

— На базаре в Моздоке… барышник есть один… При нем Сенька Кобыла… — пробормотал. — Он то ли помощник, то ли еще кто. Крутится все возле барышника. Через него весточку и отправляли: сколько товара имеется. А потом сами узнавали, когда покупателя ждать.

Я слушал и переваривал информацию. Похоже, здесь тоже есть своя линия снабжения непримиримых. Вполне возможно, что кони и эти конокрады — только часть ее. Если копнуть в том же Моздоке, думается, легко всплывет и оружие, и много другого.

— М-да… — выдохнул Харитон Сидорыч. Он поднялся, оглядел связанных, найденных коней и перевел взгляд на меня. — И впрямь, хлопцы в Волынской добрые растут. Если у вас все малолетки такие, то мне и сказать нечего.

— Одному делу служим, урядник, — улыбнулся я.

Харитон хмыкнул и махнул рукой:

— Добре! Готовимся в путь. Коней к дороге приготовьте, сбрую поищите — должна быть где-то тут. Пленных погрузить надо. Живыми или мертвыми — то другой вопрос, а довезти должны точно.

Егор кивнул ему на «чужих» коней — тех, что не из Наурской. Харитон сказал, что покажут их в первой же станице, а по дороге, коли коней опознают, вернут хозяевам. А те, что останутся, — с ними в Наурскую поедут.

— А там уж пусть атаман решает, что дальше с ними делать, — вздохнул урядник. — Еще ведь и этих довезти надо, — кивнул он на пленных конокрадов.

Дальше дорога пошла как-то легче. И настроение у небольшого отряда наурских казаков под предводительством Штолина тоже было приподнято. Как ни крути, а задачу свою они выполнили, да еще и хозяев найденных коней порадуют. А что такое конь для казака, объяснять никому здесь не надо.

Я задумался обо всем этом и не заметил, как Алексей рядом со мной затянул незнакомую песню, которую тут же подхватили наурские казаки:

З Богам, терцы, ни рабея,

Смела в бой пайдем, друзья!

Бейтя, рештя, ни жалея

Басурманина-врага!

Там далека за Балканы

Русскай многа рас шагал,

Пакарая вражьи станы,

Гордых турак пабяждал.

Так идем путем прадедов

Лавры, славу добывать!

Смерть за веру, за Расею

Можно с радостью принять…

Было в этом какое-то особое единение. Я не чувствовал, что мы в двухстах верстах от родной Волынской. Ну а что, здесь такие же люди живут, со своими бедами и радостями, с тем же призванием и верой, как в нашей сотне.

Наконец станицы одна за другой промелькнули: Галюгаевская, Луковская, Курская. Ночью мы остановились на постоялом дворе, опознанных коней, что точно не из Наурской, оставили, получив от хозяев расписку и чистосердечную благодарность.

К вечеру показались первые дома Наурской. Терек рядом шумел — не видно его было, но хорошо слышно.

На въезде нас встретили сначала настороженно: увидев табун, связанных конокрадов, гордо поднявших головы казаков из разъезда Штолина, народ потянулся к правлению тонкими ручейками.

Егор махнул нам рукой, и мы чуть отвернули, сворачивая с пути основного отряда. Он вел нас прямо к своему куреню.

Возле него на лавочке сидела старушка. Маленькая, сухая, в платке со светлыми живыми глазами.

Егор замер, подойдя на полшага.

— Бабушка… — выдохнул он. — Внук твой, Александр, нашелся.

Она медленно подняла голову и внимательно глянула на Аслана. Горец наш тоже застыл, словно истукан. И я увидел, как по щеке старушки побежала слеза, дрогнул уголок губ, а потом появилась…

…улыбка.

Глава 18

Станица Наурская

— Бабушка… — Аслан шагнул к старушке.

Она подалась вперед, протянула руку, дотронулась до его щеки, а потом уже обняла внука. Он тоже недолго мялся и ответил ей объятьями, словно сразу признал родную душу.

Мы с Егором молча стояли в стороне, не вмешиваясь. Старушка чуть отстранилась, заглянула Аслану в глаза.

— Саша? Александр, значит?

— Так и есть, бабушка. Имя Александр получил недавно, когда веру православную принял. А раньше меня Аслан звали.

— Ну… — вздохнула она. — Пойдем в дом, гости дорогие, чего мы тут топчемся-то, — и, все так же держа Аслана за руку, будто боялась опять потерять, потянула его к крыльцу.

Егор взбежал по ступенькам первым, отворил дверь.

— Проходи, Саша… — почти шепотом сказала бабушка. От этих слов меня самого внутри чуть кольнуло.

Самому вдруг по-детски захотелось вот так же, как сейчас мой друг, прижаться к родной бабушке, погладить ее по седой голове и просто посидеть рядом. Мелькнули картинки из моего прошлого детства: пирожки, ворчание, рассказы про войну, где моя бабушка, та, из прежней жизни, была снайпером. Я только вздохнул и на секунду задержался на крыльце, оглядывая окрестности.

Двор у Каратаевых был неширокий, чистый, выметенный, но тесный — словно сжатый со всех сторон соседями. Слева — сарай под хозяйство, да всякие железяки. Тут же в паре шагов от него углом стряпка (летняя кухня) и небольшой стол, здесь готовят пищу хозяйки и едят домочадцы в тёплое время года. Да и вся жизнь до зимы проходит здесь, в курень уходят только спать, и то не всегда.

Дальше — амбар, низкий, беленый, с покатой крышей. За домом я еще раньше приметил скотный угол: катухи, стойкий запах навоза и скотины. Еще сено, аккуратно сложенное в копну, чтобы ветрами не разнесло, особенно в метели.

Я перевел взгляд на улицу. Дома стоят близко — не вплотную, конечно, но скученность видно сразу. При этом сама улица широкая, длинная, ровная, будто по линейке прочерченная.

Вспомнилось, как Егор по дороге говорил, что старая часть Наурской так испокон застроена. Теперь увидел своими глазами и понял, зачем.

Широкая улица — чтобы конным развернуться можно было, с телегами разъехаться. А на крайний случай ставишь пушку прямой наводкой — и вся улица простреливается.

А тесные дворы — тоже не от жадности, а для выживания. В таком оборону держать куда удобнее.

Дед нам с Асланом про Наурскую рассказывал, и казаки, с которыми мы от Моздока сюда шли, поминали: раньше набеги тут были делом привычным. Не так давно только потише стало. Станичники к мирной жизни еще толком привыкнуть не успели.

Я пробежался глазами по соседним крышам: где черепица, где железом крыты. Дома в основном мазаные, известью беленные. Казачьи плетни из хворостины стоят вертикально, так, чтобы было невозможно залезть. Везде почитай в сажень высотой. Чувствуется порядок.

Я выдохнул и шагнул в дом.

В сенях было темно. На стене