Тёмный час - Мария Леонидовна Сафонова

кругу секундная стрелка. В витрине выстроились в ряд игрушки – и балерина, и поезд, и крошечный паровой двигатель. На полу не было ни щепок, ни шестеренок, ничего. Все в полном порядке, так же, как и с утра, – чисто и красиво.

Но Контролера не было. Его длинной и тощей черной фигуры, которую я ожидал увидеть, не наблюдалось.

Вместо него посреди лавки спиной ко мне стоял широкоплечий мужчина. Сгорбившись, он подметал маленьким веничком осколки. Мужчина насвистывал незамысловатую песенку про зеленые бутылки.

Половица предательски скрипнула под моей ногой.

Я узнал его раньше, чем он обернулся. Я помнил его широкие плечи и сгорбленную от работы спину; я помнил его треклятую любовь к бесконечной песенке про десять зеленых бутылок, которую он напевал всякий раз, пока собирал механизм.

Я помнил его слишком хорошо. Болезненно хорошо, хоть и пытался уверить себя в обратном.

– Здравствуй, Чарли, – отец виновато улыбнулся, отставляя к стенке веник. – Вот и свиделись, а?

Минуту назад я мечтал, чтобы все это – мастерская, лавка, камин и Вирджиния – оказалось правдой. Сейчас же мне отчаянно захотелось проснуться и забыть это как тревожный и неприятный сон. Я незаметно ущипнул себя за бедро, но ничего не произошло.

Надо было взять себя в руки.

– Что ты здесь делаешь? – холодно спросил я, невольно всматриваясь в лицо отца. Быть может, он лишь выдумка Контролера, как и Вирджиния? Может быть, это не мой отец?

Он заметно постарел. Его вечно насмешливый взгляд потух, под глазами залегли тени, лицо осунулось и обросло глубокими морщинами. В рыжей бороде и на висках прибавилось седых волос. Он казался уставшим и будто бы… напуганным?..

– Я пришел проведать тебя, – он сделал шаг ко мне, распахивая объятия, – и спустя столько лет посмотреть на собственного сына…

Я не двинулся с места, только наблюдал за ним исподлобья. Повисла тишина. Отец переступил с ноги на ногу. Опустил руки. Жалостливо посмотрел на меня.

– Хочешь проведать, как поживает обменный товар? – наконец я выдавил из себя хоть что-то. – Неплохо, благодарю за интерес.

Это было ужасно. Ужасно, потому что я не мог заставить себя быть с ним приветливым. Мне было больно его видеть. Последнее, чего мне хотелось, – это любезничить с ним, кем бы он ни был – настоящим Гарольдом Деем или всего лишь иллюзией. Сейчас я ненавидел отца всей душой.

– Ты зря так говоришь, – отец печально покачал головой, – ты очень несправедлив ко мне…

– А ты? – вырвалось у меня. – Ты был ко мне справедлив?

Он не ответил. Сделал вид, что не услышал – его рассеянный взгляд метался по стенам. Он внимательно осматривал лавку: настенные часы, среди которых теперь были не только его, но и мои механизмы; игрушки в витринах, которые я собирал по детальке последние семь лет…

– Лавка похорошела, – проговорил он. – Ты и вправду вырос отличным Часовщиком.

– Без твоей помощи, папа, – я ядовито улыбнулся.

Снова повисла тишина. Он понимал, что я не питаю к нему никаких теплых чувств, и что он ничего не может с этим сделать. Я не находил в себе сил быть вежливым или хотя бы терпимым.

Мы молчали. Отец косился на меня, а потом предпринял еще одну попытку завязать разговор:

– Как Берта?

– Умерла от тифа шесть лет назад.

– Вот как… Я… соболезную, Чарли.

Он замялся и принялся рассматривать носки своих ботинок. Это выглядело до ужаса смешно. Будто это он здесь провинившийся ребенок, а я – грозный взрослый, который его отчитывает. Я всегда опускал глаза на носки туфель, когда меня ругала мама.

– Все, высказал свои соболезнования? – пренебрежительно осведомился я. – Дверь открыта, можешь идти.

Он дернулся и вскинул голову, испуганно уставившись на меня. Что-то внутри меня оборвалось. Я видел перед собой не того Гарольда Дея, которого помнил, – не широкоплечего добряка с огромным сердцем, нет. Передо мной стоял жалкий старикашка с мутными глазами, который надеялся заслужить прощение.

Если это была иллюзия, то крайне, крайне неудачная и странная.

– Чарли, послушай меня…

Я оборвал его на полуслове:

– Я не хочу тебя слушать! – воскликнул я. – Дверь открыта. Уходи! Сейчас же!

– Чарли, я надеялся, что мы сможем все исправить… – продолжал мямлить отец. – Что мы станем настоящей семьей здесь, в Зачеловечье. Я думал, ты останешься вместе с Вирджинией, и я… я буду помогать тебе в лавке, чем смогу… я буду нянчить твоих детей, Чарли…

– Нянчить, а потом продавать в пожизненное рабство? – желчно выплюнул я. – Ты сам-то себя слышишь, отец?!

Его глаза судорожно бегали. В лавке повисла тишина. Я молчал. Мне больше нечего было ему сказать.

– Мне очень жаль, что все так получилось, – отчетливо проговорил отец с таким печальным видом, что стало тошно. Вместо рвоты к горлу подступила злость.

И тогда я не сдержался.

– Ах, тебе жаль?! – взвился я. – Это все, что ты можешь сообщить?! Ты бросил меня! Ты знал, что после твоего ухода я окажусь в таком же рабстве, как и ты, но все равно сбежал! Ты знал, что все заботы, которые ты тянул на своем горбу, обрушатся на меня! Ты знал все это и даже не дождался моего совершеннолетия!

Я кричал. Где-то на задворках сознания было стыдно за свое поведение. Кричать и злиться было неправильно, но по сравнению с тем, что сотворил отец, – это лишь капля в море.

– И ладно я! Пускай, мальчишки всегда растут, как сорняки на ветру, но мама! В чем была виновата мама?! За что ты так с ней обошелся?! Ты же знал, что я с трудом смогу прокормить нас двоих! Знаешь, как она умерла?! Она мучилась от тифа, а я не мог купить ей лекарств! Я не мог ей снотворного купить, отец! И теперь ты думаешь, что я брошусь в твои объятия и все забуду?! Что я забуду восемь лет непрерывного сидения в лавке, что я забуду голод и мамину смерть?! Ты на это рассчитывал?!

Я замолк. После бури внутри не осталось ничего. Я почувствовал болезненное облегчение. Теперь, когда он знал, как сильно я зол, ему не на что было рассчитывать. Он должен был уйти.

Но отец не двинулся с места. Он с видом побитой собаки стыдливо заглянул мне в глаза и еле слышно прошептал:

– Поэтому я здесь, Чарли. Я здесь, чтобы попросить у тебя прощения, чтобы искупить свою вину перед тобой. Дай мне немного времени, и, быть может, ты действительно простишь меня…

Я отшатнулся. Было противно даже смотреть на отца.

– Чарли, прости меня.

– Вон. Из моей. Лавки, – отчеканил