Как я съел ваши фаерболы 4 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Куньи всегда были мастерами выживания. Соболь, росомаха, медоед — эти хищники выкручивались из любых капканов.

Но это… это уже перебор даже для семейного тотема!

Хуже всего оказалось то, что Проша никуда не делся. Душа фамильяра сидела тут же, в этом же черепе размером с грецкий орех, и делила жилплощадь с графом. Прямо сейчас Проша панически требовал забиться в нору и притвориться дохлым.

«Молчать, — рявкнул граф на фамилиара. — Я думаю».

Проша обиженно засопел и предложил хотя бы съесть мышку для успокоения нервов.

Граф уже хотел показать всю силу человеческого разума, как вдруг сзади раздалось оно.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Влажное, ритмичное, неторопливое. Так шлепает по кафелю мокрое полотенце. Или ладонь патологоанатома по столу. Граф обернулся на бегу, и остатки его самообладания жалобно пискнули.

Из темноты коридора на него смотрели золотые огоньки. Четыре пары. Глаза плыли в темноте на одной высоте, сантиметрах в тридцати от пола, и приближались с ленивой уверенностью существ, которые никогда не упускали ужин.

Жабы. Проклятые жабы этой проклятой медсестры.

Еще неделю назад граф Соболев решал судьбы родов росчерком пера. Теперь его гнала по подвалу стая земноводных, и, судя по азартному урчанию, гнала с удовольствием.

Передняя жаба, гладкая и упитанная, с самыми хитрыми глазами из всей компании, вдруг ускорилась. Граф успел заметить, как она приоткрыла рот.

Фиолетовый язык выстрелил из темноты, как гарпун.

Воздух свистнул в миллиметре от хвоста. Липкий кончик языка слизнул волоски с самого кончика, и граф почувствовал, как драгоценные шерстинки, фамильная гордость рода, исчезают в жабьей пасти.

— Жа-а-а-а-абкой, — заурчала пятая жаба человеческим голосом. — Я хочу быть ЖАБКОЙ! ЖААААААААААБЫ!!

Она взялась непонятно откуда и выглядела странно — вся словно состояла из черного густого тумана. И у нее была куча желтых глаз, по всей поверхности тела. Но энтузиазма охотника у нее было ничуть не меньше, чем у товарок!

Тело среагировало раньше разума. Проша взвизгнул, лапки дали такого ускорения, что коридор смазался в серую полосу.

«Врешь, — стучало в крошечном черепе. — Врешь, тварь болотная, не возьмешь. Я пережил три покушения, два аудита и одну женитьбу. Меня не сожрет лягушка!»

Впереди забрезжил свет. Граф вылетел из коридора, проскочил под бронированной дверью, в щель, куда человек не просунул бы и ладонь, и кубарем выкатился в большой зал.

И замер.

Собственный секретный бункер он узнал не сразу. Четыре этажа под особняком, бетон, гул аппаратуры, запах озона и горячего металла. А в центре зала, стянутая тремя рунными кольцами, пульсировала она.

Рана.

Незарегистрированный Разлом, гордость и главная тайна рода Соболевых. Рваная прореха в ткани мира, из которой граф двадцать лет тихонько доил ману, шлак и редкие материалы. Кольца сдерживающих рун светились ровным янтарем, вокруг сновали сотрудники в защитных костюмах, охрана скучала у стен с жезлами наперевес.

Они еще не знали, что хозяин мертв. Что особняк наверху обживает бешеный Волк в компании Архимага. Они отрабатывали смену.

Идиоты.

И тут мозг графа, все еще блестящий, несмотря на пушистую упаковку, выдал план. Отчаянный, безумный, гениальный.

Перегрузить контуры.

Если снять рунные кольца, Разлом сорвется с цепи за минуту. Выброс дикой маны снесет бункер, особняк и половину квартала. Жабы испарятся. Волкова и Тьери, если повезет, накроет ударной волной прямо в гостиной. А сам граф…

А сам граф теперь весит полтора килограмма и способен пролезть в любую щель. За секунду до взрыва он нырнет в сам Разлом. Обернет себя защитным коконом, пересидит в Бездне. Куньи живучи, тотем вытянет. А потом он вернется, найдет себе новое тело, желательно молодое, и начнет все сначала.

«Горите все, — подумал граф с мрачным удовольствием. — Я вернусь. Я всегда возвращаюсь».

Проша внутри осторожно заметил, что план попахивает говнецой. Граф велел ему заткнуться и не мешать взрослым работать.

Соболь метнулся через зал. Кто-то из сотрудников заметил его и умилился:

— О, Прокурор! Прошенька! А чего это ты тут без хозяина, а, пушистый?

— Наверное, граф с обходом, — предположил второй. — Ты это, малой, тут нельзя, тут излучение…

Граф одарил их взглядом, полным презрения, и взлетел на контрольный пульт одним прыжком. Куньи все-таки прекрасно прыгают, этого у тотема не отнять.

Лица у сотрудников начали вытягиваться.

Красный рубильник экстренного сброса торчал под защитным колпачком. Колпачок граф сковырнул носом, рубильник ударил обеими лапками, навалившись всем телом.

Щелк.

— Проша, ты что творишь⁈ — заорал оператор.

Взвыли сирены. Свет мигнул багровым. Первое рунное кольцо лопнуло со звоном, как перетянутая струна, и осыпалось дождем гаснущих искр. За ним второе. Разлом вздрогнул и загудел ниже, гуще, голоднее.

В зал влетели жабы.

Влетели и встали как вкопанные. Восемь земноводных туш затормозили с таким скрипом, что чуть не сложились в кучу-малу. Людмила тревожно квакнула, низко и хрипло, и вся стая начала пятиться. Золотые глаза не отрывались от Разлома, урчание сменилось нервным утробным бульканьем.

Инстинкты кричали жабам то, чего они не могли объяснить.

Граф встал на задние лапки на пульте и оскалил мелкие острые зубки. Со стороны это, вероятно, смотрелось умилительно. Внутри же соболя ликовал теневой владыка Северогорска.

«Что, склизкие? Не нравится? Правильно пятитесь! Сейчас тут будет очень, очень громко!»

Третье кольцо лопнуло.

Персонал ломанулся к выходам. Кто-то орал про протокол эвакуации, кто-то просто орал. Граф прикинул расстояние до Разлома, напряг лапки для последнего прыжка своей жизни…

И ничего не произошло.

То есть произошло, но совсем не то. Вместо выброса, вместо ревущего фонтана дикой маны, вместо прекрасного очищающего взрыва…

Разлом начал замерзать.

Рваные, кровоточащие маной края прорехи покрывались изморозью. Серой, мертвой, неправильной. Не той веселой изморозью, что рисует узоры на окнах, а той, что появляется на мясе в промышленной морозилке. Иней полз по краям раны, и там, где он проходил, хаос Бездны просто… выключался.

Граф смотрел, не понимая. Такого не должно было происходить! Проша внутри тихо, тонко заскулил.

Воронка перестала пульсировать. Рваные края подтянулись, выровнялись, застыли. За какие-то десять секунд бесформенная рана пространства сложилась в идеальный, геометрически выверенный прямоугольник. Дверной проем три на два метра, залитый серым мерцающим маревом.

Разломы так себя не ведут. Разлом это рана, а рана не может сама зашить себя аккуратным швом и превратиться в дверь!

Если только с той стороны нет кого-то с иголкой.

На зал опустилась тишина. Смолкли даже сирены, словно электроника испугалась первой. Температура упала. Дыхание графа стало вырываться облачками пара, на металле пульта под лапками выступил иней. Холод был не зимний, не магический даже.