Бесконечность - Марцин Подлевский

— Можешь поподробнее?

— Система начинает давать сбои, — ответил он. Эрин подняла брови, но Месье не поддался на провокацию. Со времени своего срыва он, может, и перестал пить, но перешел на безличный технический жаргон. — Если Харпаго в ближайшее время не возьмет на себя все управление глубинным скольжением, у нас будут проблемы.

— Еще один в коллекцию, да? — бросила она, но механик не поддался. Он посмотрел на нее без тени эмоций. Напасть, она предпочла бы его жалкие шутки…

— Еще один, — согласился он, отводя взгляд к Машине. Именно так она это запомнила: короткий, скучный обмен фразами. Прямо перед тем, как наступила темнота.

***

Хаб Тански чувствовал, что его покрывает лед.

С тех пор, как он снова начал работать в Сердце, мысли о холоде все чаще посещали его. Медленный рост холодных кристаллов. Тьма ледяной пустоты. Странное успокоение в холоде, морозе, который в принципе перестал быть для него ощутимым. Да, он его больше не чувствовал. Он перестал дрожать и испытывать дискомфорт, будто его клетки наконец-то смирились со своей новой ледяной структурой.

Неудивительно. В конце концов, он был мертв.

Он знал, что они его избегают. Что-то сломалось между ними, это было очевидно. Они никогда не могли полностью сработаться, но в последнее время почти достигли успеха. Однако то, что с ним случилось, подействовало как микробомба в центре стабильной системы. Разорвало его изнутри.

Имели ли они право его судить? Нет, не имели. Кем они были, в конце концов? Капитаном-аномалией, сознательно проходящим Глубину. Механиком в состоянии постоянного алкогольного упадка. Астронавигатором, прошедшей через ад психической болезни. И мертвым доктором, который был, по сути, лишь копией своего прежнего, изношенного тела. И они смели его судить? Да ладно.

Единственным человеком, который имел на это право, была Хакл. Но Эрин… она вела себя лучше всех. Даже если между ними что-то сломалось — когда она вышла на палубу, чтобы противостоять трансгрессу, мучающему Миртона, Хаб поддержал ее, и Хакл это запомнила. Поэтому, если она сейчас что-то подозревала, то закрывала на это глаза, так же как Грюнвальд.

Да ладно, неважно, что думает экипаж — разве они не перестали давно сомневаться в его личности? Важнее было, что он сам собирался с этим делать. Человек-Персональ, который больше не был персональю. И, возможно, больше не был человеком.

В этом и была проблема. Он стал чем-то другим. Чем-то, чего нужно было бояться. Что вызывало страх. Он это чувствовал. Так же, как…

Холод.

Что его действительно удивляло, так это то, что он практически не мог найти источник этого холода. Не считал, что тот исходил от него самого — он скорее считал себя приемником. Как старый, разваливающийся радиоприемник, настроенный на частоту белого шума. Так он сидел в Сердце, стуча костлявыми пальцами по клавишам и глядя на мониторы, на подчиненный Грюнвальду флот выживших. Скопление бежавших от окончательного холода вечной пустоты.

Разве не ирония, что Сердце этого флота было высечено из льда?

Но самым ироничным стало то, что произошло с ним через мгновение.

Мощная перегрузка поразила его, как и остальных — внезапно и совершенно неожиданно. Но в отличие от других, Тански не упал на пол и не потерял сознание. Конечно, нечто неожиданно придавило его и оторвало пальцы от приборов. Да, кожа в нескольких местах порвалась, но он не почувствовал боли. Он просто оказался под ногами огромного груза, как муравей под безжалостной подошвой.

На мониторах он видел, как упали Эрин и Месье. Он не видел капитанской каюты, но предполагал, что то же самое случилось и с Миртоном. Он не знал, где находится Пинслип, но то, что она потеряла сознание, было очевидно. Ни один человек не мог сознательно пережить такую перегрузку. Кто бы это ни запланировал — если это был чей-то план — он сработал с демонической эффективностью. Еще немного G, и их можно было бы соскребать с пола.

Их, может, и да, мелькнуло в его голове. Меня, видимо, нет.

То, что он все еще мог думать, было… ну, как минимум странно. Но перегрузка не подействовала на него так, как на остальных. Хотя он, правда, ничего не мог с этим поделать. У него даже не было персонали — прежнего себя — чтобы дать команду через кабель. Он с трудом вдохнул воздух, но из его уст вырвался только хрип. Что ж, голосовые команды тоже не помогут. Оставалось только смотреть. Смотреть и ждать с надеждой, что именно он будет тем, кто надерёт доктору Харпаго его предательскую задницу.

Хаб, возможно, был обездвижен. Он мог быть беззащитным и лишенным компьютерных пакетов. Однако он все еще мог думать и, как бы то ни было, в одном был уверен: электронный ИИ мертвеца наконец-то сорвался с поводка.

Может, я и мертв, подумал он, злобно глядя на вырванную из его рук консоль Сердца. Но, по крайней мере, я не сошел с ума первым.

Один — ноль, Джонс.

***

Доктор Харпаго до конца не понял, что произошло.

Он все еще плыл по виртуальному пространству прыгуна. По сути, он становился им — конечно, до определенной степени. Даже если бы он этого хотел, то не смог бы пробить импринт Миртона. Этого не смог сделать даже Единственный, даже с помощью нанитов, а что уж говорить о нем, тени человека, воскрешенного в нуль-единичной форме. Импринт, в отличие от него, стал неотъемлемой частью локального программного обеспечения, а может, и чего-то большего. Чего именно, Джонс не знал, и, в принципе, его это мало волновало. У него были совсем другие проблемы. Во-первых, сама проблема глубинного скольжения, которое продолжал поддерживать Помс. Во-вторых, проблемы с овладением компьютерным безумием после потери Синхрона. И в-третьих, неуверенность в том, кто он на самом деле.

Был ли он сам затронут импринтом Грюнвальда? Он не мог проанализировать себя. Он только чувствовал, что в нем нарастает нечто похожее на фрустрацию — насколько он был способен испытывать какие-либо эмоции.

Неудивительно, что он не распознал самую важную из них.

Чем бы она ни была, она дошла до него с опозданием. Сначала он принял её за неуверенность данных. Что-то не сходилось в их потоке, нарушало целостность. На фоне его существа появились тёмные пятна — обрывки кода. То, чем он был раньше — изъеденные болезнью элементы — он вырезал, насколько смог, и бросил в Помса, чтобы тот, используя эти