Последний выживший самурай. Том 2 - Сёго Имамура

class="p1">Сюдзиро не оглядывался, направляясь к чёрному ходу. Длинный коридор ещё не был охвачен огнём, но марево от жара колыхалось в воздухе. Синдзиро на бегу умело заряжал револьвер.

– Ты… Неужели…

– Он… был пуст… – голос Синдзиро дрожал.

Третья модель – шестизарядная. Семь патронов было в самой первой модели. Букоцу, бушевавший во время войны Босин, мог видеть именно её.

– Блефовал с Букоцу. Вот это тактика, – Сюдзиро присвистнул от удивления.

– Смелости мне хватило. И ещё я хотел вернуть свой долг.

– Спасибо. Ты спас меня.

Это было искренне. Если бы не он, Сюдзиро был бы мёртв. Синдзиро смущённо улыбнулся и, провернув барабан, поставил его на место.

– Поспешим к Футабе.

– Хорошо.

Сюдзиро распахнул заднюю дверь. Сотрудников почты, вероятно, выводили здесь из-за направления ветра. У выхода, вопреки ожиданиям, почти никого не было, лишь несколько военных стояли поодаль. Зато валялись десятки тел, обезображенных клинками группы Сикуры, – возможно, это и заставило нападавших отступить для перегруппировки.

– Они ещё там!

– Вышли!

– Ловите!

Клубящийся едкий дым перемешался с криками. Но когда Синдзиро развернулся и выстрелил, погоня заметно отстала. Судя по гомону, возле пылающей почты собралась изрядная толпа зевак.

Сюдзиро и Синдзиро промчались сквозь рощу за зданием и влились в людской поток.

Снова раздался грохот, и Сюдзиро оглянулся: рухнула ещё одна часть крыши, и из провала, будто стремясь в небо, вырывались языки пламени. Почтовое отделение Хамамацу было полностью объято дьявольским багровым огнём.

Сюдзиро больше не смотрел назад, пробираясь сквозь толпу, водоворот криков и воплей.

Осталось двадцать восемь человек.

Глава 9

Инцидент на склоне Киои-дзака

На рассвете четырнадцатого мая одиннадцатого года Мэйдзи[97] Окубо Тосимити начал действовать. На шесть утра у него уже была назначена встреча. Умывшись и съев лёгкий завтрак менее чем за час до неё, он направился в приёмную, где его уже ждал мужчина лет сорока. Он стоял наготове и, увидев министра, почтительно склонил голову.

– Прошу прощения за столь ранний визит. Хотел выразить вам своё почтение.

– Нет, это мне стоит извиняться. Прости, что пригласил в такое время. Прошу, – Окубо жестом указал на стул, и мужчина, поклонившись, присел.

Его звали Ямаёси Морисукэ, он родился вторым сыном Хаясибэ Тадамасы, самурая из княжества Ёнэдзава, а позже был взят приёмным зятем в семью Ямаёси Синпати. Того самого, храбро сражавшегося на стороне Киры во время знаменитого инцидента с ронинами из Ако[98]. Ямаёси был талантлив в учёбе и отличался храбростью, а после Реставрации Мэйдзи он быстро поднялся по службе и стал губернатором префектуры Фукусима.

– Вы, наверное, сильно заняты.

– Нисколько.

Окубо улыбнулся, стараясь не обременять его, но на самом деле дни его были невероятно насыщенными: каждый час был расписан на несколько месяцев вперёд. Ямаёси приехал в Токио по делам и перед возвращением в Фукусиму пожелал засвидетельствовать министру своё почтение. Окубо тоже хотел встретиться, однако время у него было только сейчас.

– Как дела в Фукусиме?

Окубо сразу перешёл к делу, и Ямаёси начал рассказывать, что происходит в префектуре. Прошло уже одиннадцать лет с начала Мэйдзи, но проблем по-прежнему хватало. И решать их нужно было одну за другой. Министр внутренних дел был одним из тех, кто за это отвечал. Нельзя жаловаться на усталость или недостаток сна. Хоть он и работает на пределе, многие остаются недовольными им.

Парламент не созывается. Траты на общественные работы непомерные. Неравноправные договоры с иностранными державами остаются в силе. А вину за всё это сваливают на него: мол, своим упрямством он отталкивает истинных патриотов, думающих о благе страны, и сеет ненависть между гражданами.

Каждый раз, слыша претензии, Окубо чувствовал, как волна гнева сменялась привкусом горечи во рту. Его подмывало рявкнуть и оборвать их глупые речи – однако он лишь сильнее сжимал челюсть, сдерживаясь.

Парламент откроют. Обязательно. Но не сейчас, пока фундамент нового государства ещё не затвердел: он запросто может расколоться под тяжестью преждевременных дискуссий. Лет через десять. Нет, может через пять, всё станет возможным. К тому времени, размышлял он, можно будет и уйти из политики, передав бразды талантливым преемникам.

То же с общественными работами. Страна была разорена смутой. Дороги – в колеях, мосты – в руинах. А в Токио, словно в водоворот, хлынули тысячи: и без того слабая столичная промышленность начала задыхаться. Вложения государства в масштабные проекты были не прихотью, а спасательным кругом: дать людям заработок, остановить хаотичное переселение, заложить основу новой экономики. Казна была пуста, и Окубо считал эти траты настолько жизненно важными, что вкладывал даже личные средства. Уже поползли слухи, будто министр набивает собственный карман, а на самом деле его состояние таяло, долги росли, а жена Масуко с горькой усмешкой сетовала, что даже в их собственном доме казна опустела.

То же и с договорами. Если бы их можно было перечеркнуть одним росчерком пера, разве дошло бы до этого? Порой язык чесался предложить им попробовать самим – но он глотал слова. А что до тех, кто «думает о стране» …

Он и без доклада Ямаёси всё знал. И не понаслышке. Но факт оставался фактом: многие из недовольных, утратившие свои привилегии самураи, вели себя не как государственные мужи, а как избалованные дети, требующие назад отобранную игрушку. Окубо тоже ни в коей мере не желал кровопролития. Но он ничего не мог с этим поделать. Ничего.

«Господин Сайго… он, должно быть, тоже всё понимал».

Доходили слухи, что он до последнего колебался, не желая поднимать мятеж. Хоть их пути и разошлись, Сайго, наверное, и сам был поражён глубиной ярости, что клокотала в его же собственных людях. Увидев, что эта злость грозит испепелить государство, он, вероятно, выбрал единственный оставшийся путь: возглавить их, чтобы повести к поражению, и пасть вместе с ними. Окубо не мог думать иначе.

Пока мысли неслись по этому привычному кругу, его сознание, отточенное годами, механически отмечало каждую цифру, каждую фамилию в монотонном докладе Ямаёси. Гнев, горечь, сожаление – всё это оставалось внутри. Снаружи был только непроницаемый профиль человека, несущего бремя эпохи.

– В последнее время в Накамуре…

– Накамуре? – эхом повторил Окубо.

– Да, название места в Сома.

– Понятно.

Мысль о Сайго, бродившая в сознании, невольно выразилась в другом имени – имени того человека. Он тоже был товарищем, вместе с ним переживавшим за страну и бежавшим вперёд. По-западному его можно было бы назвать другом.

«Господин Окубо, с этой