Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров - Борис Хантаев

– Тигра? – переспросила Яньлинь, будто могла ослышаться. – Ты охотилась для него?

– Всех, кто умирал в ходе его экспериментов, он отдавал тигру. – Лицо ее больше напоминало фарфоровую маску. – Я отдавала тигру. Мы попали с ним в руки к тому человеку в одно время. Я была девочкой. Он – тигренком. Я растила его и наблюдала, как он становится людоедом. И все равно любила его.

Яньлинь смотрела на нее. По белой коже, начинаясь под челюстью и переходя на шею, бежал сероватый шрам.

– Это след от его когтей?

Бай Ху кивнула и опустила руку, отняв пальцы от золотых лепестков. Острый коготь хучжи на ее указательном пальце срезал несколько цветков.

– Однажды, когда тот человек спал, я украла ключ от клетки. И отперла ее. Я думала, что тигр убьет нас обоих, но меня он почему-то пощадил. Мы стали свободны. Только вот уже через неделю я узнала, что в соседнюю деревню пришел зверь и убил пятерых человек. Тот тигр, которого я вырастила и выпустила, продолжил губить невинных людей, потому что с детства не знал другой пищи.

– И что ты сделала?

Бай Ху повернулась к ней, посмотрела в ответ бездонной мертвой чернотой глаз.

– Я взяла меч и пошла в горы. Я убила своего тигра.

* * *

– Какие красивые. – Лунъян поболтал в воздухе ногами, обутыми в новенькие тигриные тапочки, полученными в подарок на четвертый день рождения. – Цзецзе сама их сделала?

Яньлинь улыбнулась, заглядывая в восторженные глаза брата. Его так просто было удивить. Несмотря на то что он рос в роскоши, среди нефрита, шелка и золота, Лунъян радовался каждой мелочи. Размахивая руками, рассказывал Яньлинь о том, как бабочка села ему на голову, или вел ее смотреть на каждый распустившийся в саду цветок.

– Конечно, сама, – кивнула Яньлинь, – они будут хранить тебя от всех бед. Только не ругайся с ними, маленький дракон.

– От всех бед? – переспросил Лунъян. – Даже от гнева отца?

Глаза его потускнели, у Яньлинь заболело сердце.

– Они защитят тебя от болезней и злых духов, а от гнева отца защищу тебя я, – пообещала Яньлинь, и Лунъян, мгновенно снова развеселившись, бросился к ней в объятья.

А шестнадцать лет спустя раздраженно оттолкнул ее руку.

Анфилада, по которой они шли, из-за желтоватой белизны камня всегда наводила Яньлинь на мысли о позвоночнике огромного дракона. Словно многие века назад он лег здесь, чтобы умереть, а после вокруг его скелета вырос Запретный город. Сейчас же другой дракон, совсем еще маленький, умирал на ее глазах.

Лунъян прислонился к стене, тяжело и хрипло дыша. Кожа его на контрасте с камнем выглядела серой. Закашлявшись, Лунъян закрыл рот платком, но Яньлинь все равно успела заметить кровь.

– Хватит, цзецзе. – И все же в голосе его слышалась та сталь, что Яньлинь помнила у отца. – Ни о войне, ни о бессмертии мы больше говорить не будем. Я не хочу с тобой ссориться.

Яньлинь тоже не хотела с ним ссориться, но…

– Почему ты слушаешь тех советников, что просто хотят нажиться на войне, ведь их сыновья служат в армии, а семьи занимаются производством оружия, но не слушаешь, что говорят люди в столице? Никто не понимает, зачем им воевать. Зачем отправлять сыновей, братьев и мужей на смерть.

– Они отправляются не за смертью, а за победой, – отрезал Лунъян, – и это упрочит мое положение как императора.

– Тебя любят как доброго правителя, который заботится о своем народе!

– Любят, но не боятся.

– А ты предпочитаешь страх любви?

Лунъян открыл рот, но не ответил, вдруг покачнувшись в сторону. Яньлинь испугалась, что очередной приступ почти свалил его с ног. Но оказалось, что дело вовсе не в приступе, а в Дунъяне, который на бегу врезался отцу в ногу.

– Папа и тетя что, ссорятся? – спросил он, запрокидывая голову и глядя на них такими же светло-карими глазами, что у них обоих.

– Вовсе нет, – поспешно ответили они хором.

Дунъян довольно покивал, продолжая цепляться за отцовские одежды. Яньлинь лишь вздохнула: очередная ее попытка переубедить брата с треском провалилась. Второй месяц она едва ли не каждый день говорила с ним, приводила множество разных доводов, но ни один не находил отклика.

И с каждой такой бесплодной попыткой сердце Яньлинь все больше наполнялось отчаянием. Однажды, кроме него, там ничего и не останется.

Лунъян, не всерьез отчитывая сына за то, что он опять убежал от слуг и воспитателей, нагнулся, чтобы привычно взять Дунъяна на руки, но тут приступ кашля вновь настиг его. Лунъян бы упал, ударившись головой о колонну, если бы Яньлинь не подхватила его под локоть.

– Ничего-ничего, – улыбнулась она перепугавшемуся Дунъяну, – твой папа просто перетрудился.

«И перепил ртутных эликсиров»[63], – подумала она зло.

Перебросив руку Лунъяна через плечо, она повела его к беседке, мысленно отмечая, что тело брата кажется подозрительно легким. Под одеждами было неясно, насколько сильно он исхудал.

– Все время забываю, какая ты сильная, – усмехнулся он. На бледных потрескавшихся губах виднелись капельки крови.

– Если бы ты тоже занимался духовными практиками, а не травился непонятными зельями, был бы сильнее, – раздраженно пропыхтела Яньлинь.

– Раз так злишься на меня, просто могла дать упасть.

Яньлинь покачала головой. Ну как же он не понимает?

– Я никогда не дам тебе упасть, – ответила она, продолжая поддерживать Лунъяна, обнимая. Почти так же, как раньше катала на спине. Относила на руках в кровать. – Я люблю тебя, даже когда злюсь. Даже когда думаю, что ты не прав. Как бы ты ни ошибался, как бы ни заблуждался, я буду спорить с тобой, но любить. Ничто в этом мире не заставит меня разлюбить тебя.

– Я тоже люблю тебя, даже когда мы ругаемся. – Лунъян улыбнулся.

Яньлинь прикусила губу изнутри, подавляя в себе глупое желание расплакаться.

Но неважно, как сильно они любили друг друга, чувства все равно не могли заставить кого-то из них уступить.

Оставив Лунъяна с семьей, Яньлинь отошла, скрывшись под сенью отцветавшего османтуса, купаясь в его сладком запахе и тепле уходящей весны.

– Иногда мне кажется, что тише тебя приходит лишь смерть, – сказала Яньлинь, неясным чутьем уловив беззвучные шаги Бай Ху рядом с собой.

Та ничего не ответила, лишь замерла за ее плечом.

Яньлинь наблюдала, как брат и его жена увлеченно слушают Дунъяна, показывающего им воздушного змея, и чувствовала, как сердце сжимается от болезненной нежности и предчувствия скорой беды.