Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров

Я сделал несколько глотков из фляги, обулся и вернулся на позицию. На дороге по — прежнему было пустынно, ни машин, ни людей, и я искренне пожелал, чтобы так продолжалось до самого вечера. И, как водится, накаркал…

Сначала я почувствовал изменение не слухом, а телом. Едва различимая дрожь земли передалась через локти. Спустя несколько секунд возник далёкий низкий гул.

Я повернул голову к Зимину. Сержант уже приподнялся и смотрел в мою сторону. Я показал рукой направление — звук шел со стороны Клёнников.

Зимин перебрался ближе, и приложил ладонь к уху. Мы не произнесли ни слова. В этом не было нужды.

К нам приближалось какая — то машина. Судя по ровному глубокому рокоту, не мотоцикл и не легковушка. Грузовик.

Шум мотора нарастал довольно медленно. Водитель явно берег машину на разбитом просёлке. Иногда мотор начинал реветь громче, когда грузовик выбирался из колеи, затем обороты снижались. Один раз донёсся громкий лязг, словно в кузове подпрыгнуло что — то тяжелое и металлическое.

Через несколько минут между деревьями мелькнула серая кабина. Грузовик выехал из — за изгиба дороги, качнулся на рытвине и медленно пополз к нам.

Это был ставший привычным «Опель — блиц» с открытым кузовом. На дверце виднелся черно — белый «балкенкройц», на крыльях засохла грязь, ветровое стекло покрывала пыль. В кузове сидели солдаты в серо — зелёной форме и касках, поставив карабины между коленями. Один стоял у переднего борта и лениво смотрел вокруг.

Я начал считать.

Семеро в кузове. В кабине водитель и ещё двое. Всего десять.

Грузовик проехал мимо поворота к хутору и вдруг резко затормозил. Я мгновенно навел на него автомат. Сержант тоже ощутимо напрягся, взяв на прицел сидящих в кузове солдат.

Из кабины неторопливо выбрался один из пассажиров. Его внешний вид резко отличался от остальных. На нём была темно — зеленая гимнастёрка, синие бриджи, фуражка с краповым околышем и васильковым верхом. Мужчина в форме НКВД прошел несколько шагов вперед, огляделся, вытянул руку и показал на скрытый ветвями съезд с просёлка.

В груди неприятно сжалось. Я начал догадываться, кто это может быть. Томас Янкаускас вылез из своей норы у старой мельницы.

Двигатель продолжал работать. Немцы в кузове переглядывались, но никто не спешил спрыгивать на землю. Из кабины выбрался худой оберфельдфебель с «МП–40» на груди. Он что — то раздражённо сказал ряженому «энкавэдешнику» и махнул рукой водителю. Мотор заглох. С непривычки показалось, что в уши набили вату — настолько тихо вдруг стало.

Оберфельдфебель подошёл к заднему борту и скомандовал:

— К машине!

Солдаты начали спрыгивать на землю. Они двигались без спешки, лениво осматриваясь, поправляя каски, повесив карабины на плечо.

— Осмотреть обочины. Не расходиться дальше, чем на пятьдесят метров. Двое остаются возле машины, — дал распоряжения оберфельдфебель и повернулся к «энкавэдешнику». — Вы уверены, Янкаускас, что здесь есть поворот на другую дорогу? Я ничего не вижу!

— Дорога должна быть здесь, Мейер! — произнёс диверсант по — немецки. — Она ведёт к хутору.

— Должна быть? — недовольно переспросил оберфельдфебель. — То есть, вы все — таки не уверены?

— Я уверен! Я сам проезжал по ней несколько дней назад. Просто она довольно узкая, Мейер, — холодно пояснил Янкаускас.

— За каким чертом мы лазим по этому сраному русскому лесу, — проворчал Мейер.

Янкаускас не удостоил его ответом. Он снял фуражку, вытер лоб рукавом гимнастёрки и снова надел её, тщательно выровняв козырёк.

Я видел его в профиль. Резкие скулы, прямой нос, узкие губы. Под глазами залегли тени, на щеке темнела свежая царапина. Сапоги в пыли, форма испачкана, на левом рукаве дырка. Я почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость. Передо мной стоял урод, убивший старика, приказавший расправиться с целой семьёй, добивший собственного раненого, повесивший председателя сельсовета. Один рывок, одна очередь — и счёт был бы закрыт. Я скрипнул зубами и не двинулся с места.

Солдаты разошлись вдоль дороги. Двое направились в нашу сторону.

Зимин медленно пригнулся, оставив перед глазами только узкую щель между листьями папоротника. Пальцы сержанта сжались на цевье автомата, желваки выступили под кожей. Он едва заметно повернул ко мне голову. Я кивнул и взял в руки «бомбочку».

Нас было двое. Против десяти. За нашими спинами находились раненые и медики, а в прикрытии лишь молодой лейтеха, только сегодня освоивший трофейный пулемет. Значит, пропустить немцев было никак нельзя.

Первый солдат прошёл метрах в пятнадцати от нас. Молодой, худой, с веснушками и красной от жары шеей. Он придерживал висящий на плече карабин за ремень и носком сапога раздвигал траву на обочине. Второй двигался параллельно, но ближе к дороге. Оба выполняли приказ без всякого рвения. Они смотрели только под ноги и изредка заглядывали между кустами.

Комар сел мне на нижнее веко. Я даже не моргнул.

Ближайший солдат несколько секунд разглядывал заросли папоротника, затем отвернулся, поправил ремень карабина и пошел дальше.

Я медленно выдохнул через нос.

Справа едва заметно шевельнулся Зимин. Сержант держал палец на спусковом крючке автомата и, кажется, даже подвыбрал слабину.

Мейер и Янкаускас подошли ближе к повороту. Они остановились у самых кустов, всего в нескольких шагах от нас и продолжили разговор.

— Ваше появление в Клённиках вчера вечером было феерическим! — насмешливо сказал оберфельдфебель. — Человек в форме советской тайной полиции выходит к нашему посту, требует встречи с офицером и заявляет, что служит Абверу. Вас едва не расстреляли на месте.

— Именно на такой случай я ношу с собой «зольдбух», — сухо сказал Янкаускас.

— Так взяли бы с собой и немецкую форму, черт возьми!

— Я выполнял задание в тылу врага! — вяло поморщился диверсант. — Носить с собой еще и полагающуюся мне форму Вермахта было бы опасно.

Оберфельдфебель скривился.

— А теперь вы ходите в этой варварской одежде и раздражаете своим видом моих солдат!

— Я не просил штаб прикомандировывать меня к вашему взводу! Мне, может