Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров

— Докладывайте, — усмехнулся оберфельдфебель. — Интересно, как в штабе третьей танковой отнесутся к кляузе какого — то шпиона.

Янкаускас резко повернул голову.

— Мейер, вы забываетесь! Я старше вас по званию!

— Вот и идите на хутор в одиночку, раз такой старший! — уже откровенно начал издеваться оберфельдфебель.

Последняя фраза попала точно. Янкаускас отвёл взгляд. Он явно не желал героически влипнуть в засаду. Он выполнил навязанную ему роль проводника и теперь желал только одного — скорее вернуться в пункт постоянной дислокации.

Солдаты начали собираться возле грузовика. Молодой немец прошёл обратно так же близко от нашей позиции, но теперь даже не посмотрел в заросли. Он устал, вспотел и явно думал лишь о воде в машине.

Один из солдат доложил оберфельдфебелю:

— Свежих следов нет.

— Значит, грузитесь, — махнул рукой Мейер.

Немцы полезли в кузов. Карабины стучали о борт, потные морды блестели на солнце. Они сразу уселись на скамью, и присосались к фляжкам. Водитель открыл капот, быстро проверил что — то на двигателе и захлопнул створку.

Янкаускас задержался у тропы. Он смотрел в лес, и на его лице не было ни облегчения, ни досады. Скорее настороженность человека, который чувствует опасность, но не хочет проверять догадку ценой собственной жизни.

Оберфельдфебель уже стоял на подножке кабины.

— Господин лейтенант, вы едете? — окликнул он с раздражением.

— Еду, — нехотя отозвался диверсант.

— Тогда садитесь быстрее!

Янкаускас сел в кабину. Грузовик резко тронулся с места. Солдаты в кузове ухватились за борта. Колёса подняли пыль. Серое облако повисло над просёлком, поплыло между деревьями и начало оседать на листья.

Мы с сержантом не двигались до тех пор, пока не затих звук мотора.

Зимин ещё некоторое время глядел в ту сторону, куда уехала машина, затем медленно разжал пальцы на автомате.

— Ушли, — прошептал он.

Мы выждали ещё несколько минут. Дорога оставалась пустой. Птицы постепенно возвращались в кусты, стрекот насекомых вновь стал слышен, ветер шевелил папоротник над головой.

Зимин осторожно приподнялся и оглядел просёлок в обе стороны.

— Чисто.

Я сел за поваленным стволом, чувствуя, как ноют локти и затекла шея. Гимнастерка прилипла к груди и спине.

Сержант уселся рядом, не выпуская из рук оружия. Несколько секунд он смотрел на меня, хмурясь.

— Это был Янкаускас, — проговорил Зимин с ненавистью. — Живой, сука. И к немцам выбрался. Я только не понял, почему они так халтурили при поиске?

— Я не всё разобрал из их разговора, — соврал я, — но понял, что желанием искать нас они не горят. Просто тупо выполняют приказ.

— Сегодня этот оберфельдфебель не захотел лезть в лес. Завтра пришлют другого, поусерднее. Или целую роту, — мрачно заметил сержант. — Поэтому ремонт гати надо закончить до вечера и уехать отсюда подальше.

Он опустил голову и несколько раз провёл большим пальцем по цевью автомата. Я снова лёг за поваленным деревом, положил перед собой «бомбочку» и всмотрелся в изгиб просёлка, за которым скрылся грузовик.

Лес шумел, птицы перепархивали между ветвями, над обочиной дрожал горячий воздух, а солнце медленно ползло к западу.

Сейчас нас пронесло. Оберфельдфебель не поверил в русскую колонну, Янкаускас не захотел в одиночку лезть в лес, солдаты поленились внимательно осмотреть дорогу. Нам повезло, и товарищи на хуторе получили несколько часов.

Но поиски не закончились.

Теперь у немцев был человек, который знал местность.

Глава 22

После отъезда немецкого грузовика мы с Зиминым не покидали укрытие и даже почти не меняли положение тела. Прошло несколько долгих часов. Солнце опустилось за верхушки сосен, косые лучи ещё некоторое время пробивались между стволами, окрашивая пыль на дороге в тусклый медный цвет, а затем лес быстро начал темнеть, словно плотные кроны разом поглотили накопившийся за день свет. Но мы продолжали наблюдать за просёлком, хотя рассмотреть что — либо в сумраке становилось всё труднее.

Сначала исчезли мелкие детали. Перестали различаться отдельные травинки у обочины, слились в одну полосу следы колёс, растворились в сплошном зеленом пятне низкие кусты. Чуть позже деревья на противоположной стороне просёлка потемнели и превратились в неровную стену, в которой уже невозможно было разглядеть отдельные стволы. Лишь сама дорога ещё сохраняла бледный серый оттенок.

Мы не разговаривали. Любое слово казалось лишним, а обсуждать произошедшее ещё раз не имело смысла. Главный вывод был ясен. Немцы продолжали искать колонну, уже не слишком усердно и не имея точного понимания, где она, но теперь рядом с ними оказался человек, который уже бывал в этих местах и мог привести сюда не десяток солдат, а гораздо более серьёзную силу.

Комары густо кружили возле лица, забирались под ворот гимнастёрки, садились на запястья и пальцы. Приходилось терпеть укусы или медленно смахивать насекомых, стараясь не задевать прикрывающий нас папоротник. После целого дня в одном положении затекли плечи, ломило поясницу, в коленях появилась тупая боль, но выпрямиться во весь рост возле дороги мы не рискнули даже с наступлением сумерек.

Когда просёлок окончательно скрылся в темноте, наблюдение превратилось в «прослушивание». Машину мы услышали бы заранее. Шаги человека тоже донеслись бы прежде, чем он показался из — за поворота. Но разглядеть что — либо дальше нескольких десятков шагов уже не представлялось возможным.

Зимин осторожно придвинулся ближе.

— Смена задерживается, — негромко заметил он.

— Значит, на гати ещё работают, — предположил я.

Сержант вновь повернулся к просёлку. Мы не знали, насколько продвинулся ремонт. Круглов и Седых ушли с поста ещё в полдень, а с тех пор с хутора никто не приходил. До нас не долетал ни стук топоров, ни человеческие голоса. Гать находилась слишком далеко, да и лес глушил звуки, особенно когда ветер проходил по кронам и заставлял тысячи ветвей шуметь одновременно.

Через некоторое время послышался треск сухого сучка в глубине леса, со стороны дороги к хутору.

Зимин сразу положил ладонь на автомат. Я развернулся и всмотрелся между стволами. В темноте ничего не