Двадцать два несчастья. Том 14 - Данияр Саматович Сугралинов

— Ну, что вам нужно?

— Ответьте на наши вопросы, пожалуйста, — опять повторил Наиль. — На каком основании и с какой целью вы проникли на частную территорию санатория и пытались взломать склад с медицинским оборудованием?

— Я не взламывала склад! Нахрен мне ваш этот говенный склад! В гробу я его видала и вас вместе с ним! — закричала она. — Мне сказали, что там канистра с бензином есть…

Она поняла, что проболталась, и испуганно заткнулась, ошарашенно хлопая глазами.

— Значит, все-таки проникали, — злорадно отметил Наиль, что-то записывая на планшете. — Все понятно. Следующий вопрос такой: вы проникли с какой преступной целью? Планировали убить всех проживающих там пациентов и персонал или только персонал?

— Да ничего я не планировала!

Наконец-то Наиль дожал Смирнову: плечи ее затряслись, она принялась судорожно хватать воздух и вдруг тоненько, по-бабьи завыла.

«Клиент поплыл», — подумал я. Ну что ж, это хорошо. И вступил в разговор сам:

— Любовь Павловна, никто вас не будет сажать или пытать. Мы же пришли по-соседски, просто спросить. Мы вас не тронем. Расскажите спокойно, что произошло, и мы сразу уйдем.

— Я все скажу! Все скажу! — запричитала, осознав, что деваться некуда, Смирнова.

— Так зачем вы проникли на территорию санатория?

— Да не проникала я, — возмущенно всплеснула она руками и для дополнительной аргументации шмыгнула носом. — Просто мне сказали, что в этом блоке можно взять пару канистр бензина.

— И взяли? — уточнил Наиль.

— Да заперто там все! Я подергала дверь, не открылась, ну и ушла. Ничего я не брала!

Это, по крайней мере, сходилось с записью: из склада она выскользнула налегке, без всяких канистр.

— А бензин вам зачем? — удивился Сарман.

Она замялась и тоскливо посмотрела в окно.

— Отвечайте, это в ваших интересах, — опять нажал голосом Наиль.

— Да я хотела…

Она опять всхлипнула.

— Вы хотели поджечь священную рощу? Правильно? — закончил за нее Сарман.

От этих слов Смирнова вздрогнула и ошалело посмотрела на него:

— Я не хотела сжечь священную рощу! — возмущенно воскликнула она. — Не надо на меня наговаривать!

— Вас там видели, — сказал я, блефуя, потому что никаких доказательств того, что именно она была в священной роще, у нас не имелось.

Но Смирнова на крючок попалась и расстроенно ответила:

— Ну, я там это… костер жгла… но не рощу… Я не хотела, оно так само получилось, — начала оправдываться она.

— Что вы там делали? — чеканя по слогам слова, жестко спросил я, шутки кончились. Сейчас на кону стояло все.

Смирнова вздохнула, порыдала, опять попыталась возмутиться, затем попробовала выкрутиться, но, видя, что на нее конкретно так насели и ничего хорошего дальше не будет — тем более Наиль сказал, что сейчас вызывает полицию и ей пять лет каторги точно дадут, — окончательно сникла. Наиль прекрасно знал, что никакой каторги в кодексе нет уже лет сто, и я это знал, но малограмотную Любовь Павловну такие слова привели в неописуемый ужас, и она сказала еле слышно:

— Да я там обряд проводила…

— Обряд? — офигели все мы и сказали это дружно.

— Ну да, — ответила она, а потом посмотрела на меня с вызовом, вздернув подбородок, и воинственно выпалила: — Ну а что мне было делать, раз ты моего мужа попортил? Попортил! Он из семьи, между прочим, уходит. Ты разрушил нашу семью, скотина! А что мне было делать? Он уйдет, а я что, одна останусь? Знаешь, как бабе в моем возрасте сложно найти мужика хорошего, тем более детей у нас нет, удержать его нечем.

Она всхлипнула и принялась вытирать подолом халата заплаканные глаза. Ну, в принципе, я ее понимал: беспробудное пьянство вместе с возрастом и многолетним стажем оставили на ее лице такой отпечаток, который Ерофей трезвыми глазами, видимо, впервые разглядел и ужаснулся.

В этот момент входная дверь открылась, и в дом вошел сам Смирнов. Благоухая одеколоном, с улыбкой на лице, он сделал два шага и замер, словно наткнувшись на стеклянную стену. При виде нас он обомлел, и радостная улыбка мгновенно исчезла.

С того момента, как я знал его, проживая в доме Анатолия, Ерофей совершенно изменился. Сейчас это был вполне приличный мужик, довольно опрятный, одетый хоть и слегка несовременно, но при этом более-менее чисто. Лицо его, конечно, еще хранило признаки злоупотребления алкоголем, но одутловатость как таковая спала, и краснота уже не была столь сильно заметна. Да, нос еще испещряли лиловые прожилки, и вот они-то, скорее всего, останутся: расширенные сосуды одной трезвостью не уберешь, тут разве что лазер. Но само лицо у моего бывшего соседа на глазах становилось человеческим.

— Здравствуйте, — сказал он и ошалело посмотрел то на нас, то на заплаканную Любовь Павловну. — А это что здесь такое?

— Вот-вот, полюбуйтесь сами, — заверещала Любовь Павловна, тыкая в него пальцем. — Видите? И одеколоном набздюхался! Точно к бабе ходит! А я говорю, мне Зинка с овощного говорила, что видела, как ты к Фроловой пытался зайти.

— Да ниче я не пытался, — отмахнулся Ерофей, но неубедительно, и глаза его при этом вильнули. — Я просто, мало ли что, заходил. Врет твоя Зинка.

— Да, а почему ты позапрошлой ночью пришел домой в четыре утра?

— Ну, на работе задержался.

— На какой хреноте? — заверещала Любовь Павловна. — Ты работаешь в нашем совхозе, там после семи уже никого нету, даже механизатора, а ты на работе!

— Ну, попросили подежурить, подработка, — пожал плечами Смирнов. Разговор явно его тяготил.

— Да ты, да ты, скотина, ты лучшие мои годы забрал! Да ты! — заверещала она, чуть ли не бросаясь на него с кулаками.

Наконец Смирнов не выдержал и, развернувшись к ней, выпалил:

— А кто тебе доктор? Ты на себя посмотри, лахудра сраная! Ты в зеркало когда в последний раз глядела? Ходишь вонючая вся, в обоссанном халате, грязная. Ты когда собой занималась? Ты в парикмахерскую когда ходила? Маникюры когда делала? Я тебе деньги всегда даю, не жалею. А ты только пропиваешь все!

— Маникюры! — не своим голосом заверещала Любовь Павловна. — У нас двое свиней и корова, а тебе маникюры подавай, скотина такая! Как я твоими маникюрами корову доить буду?

— Так