Тень - Мо Ленкор

— Сожри тебя каракрот! — хриплю севшим голосом я. Мои колени подгибаются.

Клетки на одеяле, осквернённые чужой рвотой, расплываются перед глазами. Вместо них я вижу самые добрые в мире глаза, тёмные волосы с несколькими яркими седыми прядями.

— Спи, милая, — низким успокаивающим голосом говорит бабуля. Она укутывает меня клетчатым одеялом, подпихивая его со всех сторон. Становится так уютно и хорошо, что я сразу же забываю про сквозняк и сырость. Заботливые руки касаются моих рёбер, и становится очень щекотно, бабуля быстро целует меня в нос, а я хохочу. — Пусть тебе приснятся самые добрые сны.

Я потираю грудь рукой, царапаю ногтями, но это не помогает. Я не могу вытащить засевшие там осколки.

Ранена, но не убита. Вставай!

Встать не получается, и я ползу. Хватаю одеяло и судорожно глотаю, пытаясь справиться с этим смрадом. Бегу в ванну, а потом шоркаю, тру до скрипа. Смахиваю пот со лба и снова тру. Я давно смыла рвоту, но смыть грязь со светлых воспоминаний гораздо сложнее. Отжимаю ткань и разглаживаю ладонями каждую складочку.

— Прости. Я тебя больше никому не отдам.

На сушилку не повесить, будет касаться пола, и я накидываю мокрую ткань на дверцу шкафа.

Я пробегаюсь по комнате и сгребаю в пакет валяющиеся на полу и под кроватью бутылки, активирую вытяжку и вылетаю из квартиры.

Он не достоин спасения. Один звонок Крепышу или Гойну, и ты больше никогда о нём не услышишь.

Под раздражающий звон бутылок я мчусь к соседнему зданию. Ищу среди множества картинок на стене значок со стаканом и бутылкой, тыкаю пальцем в сканер сильнее, чем нужно. После звукового сигнала бак открывается, я сбрасываю туда содержимое пакета и жду, когда завершится сканирование.

— Проверка пройдена успешно, спасибо за ваш вклад в чистоту Ангрэма. Бонусы будут начислены в течение десяти светов, — сообщает мне вдогонку механический голос.

Сейчас меньше всего меня интересует количество бонусов на моём счете.

Всех нельзя спасти. Просто дай братьям решить эту проблему.

— А если бы брат Пауль подумал то же самое и оставил меня подыхать на улице?

Я врываюсь в подъезд и бегу по лестнице наверх. Здесь тоже воняет, но мне плевать. Я торможу на минуту перед дверью, охлаждая горячий лоб о металлическую поверхность, и расстёгиваю ворот на костюме. А потом, пока не растеряла уверенность, захожу и сразу наполняю кувшин ледяной водой.

— Эй, чудище, подъём! — Я выплескиваю воду на косматую голову, может, это взбодрит его получше, чем мои уговоры.

— Какого… — подскакивает и хрипит этот отщепенец, мало похожий на загадочного незнакомца, которого я заметила в баре пару декад назад.

— Ты свет за светом надираешься и валяешься на моей, — я гневно тычу пальцем себе в грудь, — кровати! Пока я ючусь на жёстком полу.

Я потираю поясницу и продолжаю:

— И жду, когда ты, — я тыкаю пальцем в него, — наконец, очухаешься! У тебя, летучую мышь тебе на плечи, трагедия, но блевотина на моём одеяле — это уже перебор, ты понял меня?!

Да, так его!

Я перевожу дух и делаю несколько шагов к окну и обратно.

— У меня от тебя в ушах звенит. — Он безуспешно пытается нащупать руками бутылку с остатками своего пойла, которая уже отправилась на переработку, а её содержимое в унитаз.

— От меня в ушах звенит?! А ты воняешь, как протухший пак! Понятия не имею, как ты ещё не сдох, но я больше не собираюсь быть твоей нянькой. Ты либо начнёшь новую жизнь, либо окочуришься где-нибудь в подворотне!

— Мне плевать. Дай выпить.

Ах так!

— Знала бы до свадьбы твоя жёнушка, в кого ты превратишься, она бы уже пять раз передумала. Глядишь, сейчас бы бегала живёхонькая.

Он раненым зверем вскакивает с кровати и хватает меня за горло.

— Не смей. — Бешеные с лопнувшими сосудами глаза впиваются в меня, как и его пальцы. Белые концы ресниц слиплись от влаги. — Слышишь? Не смей. Никогда. Говорить. Про… неё.

Его слова причиняют боль гораздо бо́льшую, чем руки. Но у меня нет выбора. Пусть ненавидит меня, но живёт.

— Я… ф-ф-ф… дыш. ть, — хриплю я.

Он ослабляет хватку, а меня пробирает истошный кашель.

— Откуда ты про неё знаешь? А?

— Из новостей. — Конечно, нет. В новостях ничего не было о том, кем ему приходилась погибшая девушка, но подробности сейчас ни к чему.

После этих слов он отшвыривает меня в сторону, как бесполезную вещь, и идёт к окну. Но вряд ли он что-то увидит за тёмным, обычным для Серны, стеклом.

Как давно ты стирала занавески?

Цветочки на ткани немного посерели… Пожалуй, и правда давно. Нога пульсирует, и, кажется, у меня приступ тахикардии. Сердце с безумной скоростью перекачивает кровь так, что грохочет даже в ушах. Горло до сих пор жгут отпечатки его пальцев.

Не будь тряпкой, ты сама на это подписалась.

— Слушай, — мне всё ещё тяжело выдавливать из себя звуки. Я перевожу дыхание. — Мы не можем знать, почему одни люди уходят, а другие остаются. У Владыки на всех свои планы, но раз ты жив, значит, ты ему зачем-то нужен. Я тоже потеряла семью, но меня приняли в другую. В нашей семье неважно, кем ты был до: пьяницей, псилом или примерным гражданином республики, бедным или богатым, — важно, кем ты станешь после. Я обрела смысл, его можешь найти и ты.

Мы молчим бесконечно долго, его грудь до сих пор часто поднимается, а с мокрых прядей по спине стекает вода. Мне страшно, что сейчас он развернётся, хлопнет дверью и растворится, как сладкий кошмар, который пугает и притягивает одновременно.

— Есть один человек, точнее, я не уверена, человек ли он. Мы называем его Учитель. Он, как мы с тобой, потерял всех, кто был ему дорог, и сам был на грани. Но однажды Владыка пришёл к нему во сне и указал путь, он и сейчас говорит с ним.

— Что за бред ты несёшь?

— Я тоже сразу не поверила. Но он видит то, чего не видят другие. И он бессмертен, я клянусь тебе. Однажды в Пустоши Ниртоса его и другого нашего брата — он пытался защитить Учителя — укусила песчаная мантэла. Эти твари мелкие, но жутко ядовитые, ты же знаешь?

Он молчит, но мы оба знаем, что он знает.

— Она возникла, словно из ниоткуда, и тут же исчезла. Каракрот её раздери. Брат скончался на месте, а у Учителя началась лихорадка. Несколько братьев тут