Старый, но крепкий 10 - Макс Крынов

я пытался направить ее по искореженным энергоканалам и сотворить «плащ теней». Простая техника, которая на какое-то время лишит меня физического тела, превратит в тень, которую ничем не удержать. Правда, выходило скверно: чужая воля влияла и на течение энергии. Ци едва двигалась по энергоканалам. Я ставил на храмовников, надеялся, что они продержатся достаточно, чтобы я применил технику. Ведь как только закончатся они, сразу же закончусь и я.

Пока с потолка били молнии, один из воинов, старый, с длинной седой бородой и выбритым теменем, бормотал гортанную молитву. Стоило старику закончить, и он начал иссыхать, а перед ним, сотканный из жизненной силы, возникла трехметровая сияющая фигура воина в античных доспехах. В руках призрак сжимал копье, острие которого горело алым.

— Повелитель, к тебе взываю, услышь меня! — закричал истощенный старик.

Призрак рванул вперед с немыслимой скоростью. Копье оставляло за собой пылающий след, и я неожиданно осознал, что след этот не исчезнет и за века — оружие призрака рвало саму ткань пространства.

На этот раз чужак начал двигаться. Он уклонился тем же образом, и мой глаз снова не поспел за ним, но и призрак ускорился. По истерзанному цеху пронеслись чудовищные в своей скорости фигуры. Закончилось это тем, что копье все-таки ударило в грудь незнакомца. Потом призрак пошел рябью, исказился, и с обреченным воем рассыпался мириадами серебристых искр.

— Слабо, — ровным голосом констатировал человек в черном, отряхнув плащ с едва заметной дырочкой на месте удара.

Ну, слабо или не слабо, а попасть под этот удар он не стремился.

Чужак осмотрел отряд (храмовников осталось меньше десятка) и снова сделал шаг. И четверо воинов, стоявших ближе всех к выходу, просто перестали быть. Не превратились в пепел, не рассыпались — исчезли, будто их стерли ластиком.

Оставшиеся пятеро в атаку не спешили. Один выронил меч и забормотал мольбы к богу. Кто-то, наоборот, сжал рукоять клинка с такой силой, что побелели костяшки. Один, самый молодой, парень с еще не пробившейся как следует бородкой, попытался бежать, только не к ведущим из цеха дверям, а к проходу в глубь здания, подальше от этого монстра.

Человек в черном повернул голову, провожая его взглядом.

Парень успел сделать три шага. На четвертом его ноги подкосились. Он упал на колени, выронил меч, схватился руками за голову и закричал. Кричал он долго, секунд пять, пока его голос не сорвался на хрип, а сам он не забился в конвульсиях на полу. Сквозь пальцы, сжимавшие виски, потекла темная, почти черная кровь. Он затих.

Оставшиеся четверо, казалось, окаменели. Тот, что с секирой, стоял, тяжело дыша, сжимая бесполезное теперь оружие. Другой шевелил губами, пытаясь прочесть заклинание, либо молитву, но тщетно. В этом месте людей не защищал их бог, а артефакты на груди, поясе, запястьях — все дорогие игрушки, купленные за бешеные деньги или зачарованные умелыми мастерами Храма, — превратились в простые безделушки.

А человек в черном шагал дальше и с каждым шагом кто-то погибал.

— Бежим! — заорал последний из двух оставшихся, не выдержав этого кошмара.

Храмовник рванул к выходу, но тут же споткнулся, упал и больше не поднялся. Из его спины сквозь доспех начало сочиться что-то черное и жидкое, а сам он начал плавиться, въедаясь в каменный пол, дико, нечеловечески вопя. Крик оборвался, когда тело превратилось в бесформенную, дымящуюся лужу.

Человек в черном бросил равнодушный взгляд на это месиво. Он не высказывал наслаждения, не злорадствовал, такое ощущение, что ему было просто всё равно. Как человеку, идущему по лужайке, всё равно, сколько муравьев он раздавил подошвой.

А я наконец сумел обернуться тенью, которую уже не держали оковы чужой техники. И в этом не последнюю роль сыграл недавно проведенный ритуал зельеварения. Пространство здесь истончилось до предела, и сильнейшие техники не добавили ему прочности: ткань реальности стала похожей на мыльную пленку. Именно это сорвало технику и позволило мне выбраться. Телепортация тоже получилась настолько просто, как не выходила никогда: я нырнул в Тень из-под котла, из центра зельеварного ритуала, где ткань мироздания была тоньше всего.

Зато сам переход был отвратительным. Я ощущал, как рвутся энергоканалы, которые едва начали приходить в норму, как ядро, и без того потрескавшееся, будто пронзают тысячи игл.

А потом меня выплюнуло наружу. Я рухнул коленями на мокрую от вечерней росы мостовую перед воротами Крепости. Попытался отдышаться, но воздуха не хватало. Заполошно колотилось сердце, во рту стояла кровь, а тело не слушалось. Рука в бинтах превратилась в сплошной пульсирующий комок боли.

Я сплюнул густую слюну с кровью на камни и, шатаясь, поднялся на ноги. Смотреть на свою энергетику было страшно — там царил хаос. Но с этим буду разбираться потом. Сейчас мне нужно дойти до Храма, до единственной силы в этом городе, способной противостоять той, что явилась в цех.

Я заковылял, спотыкаясь, хрипя, прижимая здоровой рукой больную. Стражники на воротах, разглядев моё лицо и оценив состояние, что-то спросили, но я не ответил, прошёл мимо, даже не взглянув в их сторону.

На улице, ведущей к Храму, было пусто. Только ветер гонял пыль, да мигал одинокий фонарь, готовый вот-вот погаснуть.

Я сделал десяток шагов и остановился. Навстречу, от Храма, медленно и размеренно шагал Гуань-ди: один, без свиты. Бог остановился в трёх шагах, оценил мою перекошенную фигуру.

— Там, в цеху, черный человек… — Слова вываливались из меня корявыми, слипшимися комками. Я даже не был уверен, что говорю на местном языке, а не мешаю его с русским. — И храмовники, два десятка, они все… Я не смог…

— Знаю, — оборвал меня Гуань-ди. — Пойдём.

Я поплёлся за ним, размышляя, почему, если он знает, мы идем туда вдвоем. И почему он сам не явился в цех минут десять назад, если знал?

Мы прошли через город до цеха, дверь которого по-прежнему была распахнута настежь. Я перешагнул порог вслед за богом.

Внутри пахло палёной плотью и тленом. Тела, тела, серый пепел, рыжая металлическая труха, тёмные пятна, въевшиеся в камень, да пара бесформенных, дымящихся луж у дальней стены. Стеллажи вдоль стен были разметаны в щепки, пол у входа превратился в спекшееся стекло, а в дальней части цеха зияла огромная оплавленная воронка от удара молнии.

Котёл был перевёрнут. Тяжёлая, чугунная махина валялась на боку. Остатки зелья, того самого, с таким трудом сваренного, бесценного эликсира, впитывались в камень, смешивались с пылью и пеплом. И судя по столбу дыма, идущему из хранилища в подвале, запасам тоже конец.

Графина, в который я вылил