Патриот. Смута. Том 17 - Евгений Колдаев

Окинул их взглядом и понял, что один держит руку на перевязи, еще двое обладают сломанными носами, глаза подбиты. Еще у одного левая рука отсечена, рукав болтается свободный, а последний приковылял с помощью кое-как сделанного на скорую руку явно, костыля. Нога то ли отрублена, то ли повреждена. С коня мне было не очень понятно и этот человек прятался за спины остальных.

Отличная встреча. Дед и калеки встречают государя московского.

Окинул взглядом посад и город. Там уже хозяйничали мои люди. Надвратная башня была занята, то там то здесь поднимались дымки. Дозоры, входя в город, начинали готовить его к приезду войска.

Рядом с этими семью встречающими гарцевали двое моих людей. При моем появлении и сопровождающей сотни Якова, они спешились, удерживали коней под уздцы, стояли по две стороны дороги.

— Здравствуйте, люди Холма! — Выкрикнул я. Уставился на одного из своих, потом на второго. Неужто это они такое тут учинили? Приготовили. Вроде бы раньше мало где меня хлебом солью встречали.

— Не… Не… Не побрезгуй государь… наш… — Протянул старик. Руки его тряслись, но он сделал усилие и поднял каравай с выпеченным хлебом как мог высоко.

Я спрыгнул с седла, махнул своим, чтобы только телохранители тут остались. А остальные двигались дальше. Чего тут. Семь калек, вряд ли они что-то замышляют недоброе. А если и так, то отобьюсь.

Подошел к встречающим. Отчего ощутил дикий, звериный, панический страх в этих семерых.

Колонна двинулась дальше, войско начало въезжать в город. Скоро разместится, остановится на ночлег. Возможно придется постоять здесь сутки, разобраться, понять что происходит. Сформировать какую-то администрацию. И отправить гонца в Новгород. А еще лучше не только туда, но и к войску, Григорию Константиновичу Волконскому, чтобы прояснить ситуацию. Шуйского — то, который его на эту должность ставил, нет уже на троне. Я есть. И дела Новгородские теперь мои дела. А раз этот человек воевал с Лисовским, то все не так плохо и, уверен, общий язык мы с ним найти сможем.

— Го… государь. — Старик продолжал протягивать каравай.

— Отец, не мои ли люди все это учинили? — Я глянул пристально на всех собравшихся. — Отчего все вы биты? Отчего страшитесь? Вижу, понять хочу.

Повисла тишина, страх в этих людях никуда не исчез, а казалось только умножился.

— Ты… Ты государь хлеб прими и город наш. Не жги, не…

— Отец. — Я вновь обвел их взглядом. Хлеб дело хорошее, но вижу, голодаете вы. Думаю, вам — то он нужнее.

Старик упал на колени. Как удержал каравай с солью на подносе даже и не знаю. Видимо опытный в этом человек был. Остальные согнулись раболепно.

— Ты не гневись, государь. Прости нас если… Если не так и не тем встречаем. Не казни, не вели…

— Так! — Проговорил я громко. — Стоп! Давай проясню. Я сюда пришел не вас казнить, а освободить от Лисовского. Это раз. Ну и от Рес-публиции. Это два. Побили вас мои люди?

— Государь мой. — Вмешался один из стороживших их бойцов. — Как можно. Пальцем не тронули. Мы… Мы даже хотели их остановить. Видим же, у одного вон ноги нет, у второго руки. Да и город… — Лицо его исказила злая гримаса. — Там за стенами столько повешенных, а в теремах женщины… — Он кашлянул, смешался.

— Так.

Я начал понимать что тут происходит. Раз стоял здесь Лисовский и люди его то весь тот ужас, который про него рассказывали и говорили, про грабежи, насилие, муки, все это вылилось на этих людей. Кто не успел, не захотел, не смог уйти, те получили по полной.

— Отец. Хлеб себе оставь. Вам он нужнее. У нас припас есть. Думаю. — Я осмотрел их. Выглядели пришедшие не только побито, но хоть оделись более менее достойно в кафтаны, шапки, судя по лицам голодали они, нужду испытывали. — Так вот, думаю, если у вас с едой тяжело, с припасами, мы вам поможем.

Они все молчали, секунда, вторая, начали переглядываться.

— А… А верно говорят, что Лисовского ты… Ты победил и… И нет его больше на этом свете? — Проговорил один из побитых мужиков из-за спины старика. Добавил робко. — Государь мой.

— Не совсем. Побить, побил. — Усмехнулся я. — Теперь в обозе ездит. На показ. — Лицо мое изменилось, стало злым и суровым. — Чтобы никакая тварь не смела говорить, что выжил он и его именем снова не начала бы творить все те ужасы.

Мимо нас как раз шли пленные. Телеги, подводы, тянулись через посад внутрь. Согбенные встречающие смотрели на них с широко раскрытыми глазами и я видел как страх начинает постепенно сменяться злостью. Это же шли их угнетатели, обидчики. Те самые, кто последние месяцы грабил их, пытал, мучил, убивал родственников и знакомых.

— Услышал господь. — Произнес тихо старик. — Дождались.

— Тебя как звать, старик? — Проговорил я спокойно. — А остальные, думаю, давайте по делам своим расходитесь. Спасибо за встречу. Каравай забирайте, поешьте. А я с вашим главным потолкую.

Остальные как-то неловко переглядываясь, засомневались, не знали то ли делать, то ли нет.

— Э. Царь сказал, чего вы тут толпится! — Выкрикнул Абдулла. — Давай, давай.

Я посмотрел на него недовольно, он глаза опустил, проговорил тихо.

— Государь. Они привыкли так. Они по другому пока не мочь.

В чем-то он был прав. Если человека несколько месяцев бить по любому поводу, принуждать делать что-то ради потехи и снова бить. Сделал ты или не сделал, не важно, кара приходит. Такое отношение приводит к непониманию слов, сводит с ума. Поэтому прикрикнуть может оно и надо.

— По домам! — Проговорил я громко. — Каравай забирайте. Старик, ты здесь.

Это подействовало и встречающие начали отступать.

— Тебя как звать? — Повторил я вопрос.

— Климент я, Дубля.

— Что за имя такое, по коже что ли мастер? — Хмыкнул я.

— Да, государь. Все так. Дубильщики мы и скорняки понемногу. Но дед — то с выделки начинал, вот и пошло еще от него. Дубилой звали, а потом как-то… — Он осекся, задрожал всем телом.

— Ты не бойся. Со мной по-людски говорить можно. Я не гневливый. Давай, понять хочу, чего у вас тут и отчего все вот это.

Колонны