Патриот. Смута. Том 17 - Евгений Колдаев

Глядишь, сварим кашу для всех этих несчастных и угнетенных. Накормим. Бойцы песни запоют. И как-то появится у местных вера в хоть какое-то светлое будущее. Появится вновь огонь в глазах. А там. Письмо к Серафиму с вестовым напишу. От него в Смоленск. Нужен здесь батюшка. Нужен кто-то высокий, богобоязненный и сильный духом, чтобы поднять, построить вновь церкви и внушить людям, что бог не покинул их. Все эти страдания не от бога, а от человека, себя возомнившего неведомо кем. Дланью какой-то невероятной мистической сущности.

Больной упырина, сбрендивший вкрай.

Мы двигались по мосту и впереди я услышал крики, шум нарастал. Женский рев, плач, голоса, окрики. Что там, черт возьми, творится?

— Быстрее. — Дал пяток коню. Мы влетели внутрь крепости. Людей здесь было много, и сразу понять что творится, не получалось. Войско — то большое. Втянулись все, чтобы понять сколько здесь стать может. Уверен, часть разойдется ближе к ночи по заброшенному посаду. За стены все не поместятся.

Но пока, как это бывало с обозами, пленными, все силы прибыли в крепость.

И здесь я увидел новый виток ужасов и трагедии. Люди более менее крепкие, местные, тоже выглядевшие побитыми и посеченными, складывали на несколько подвод мертвецов. Убрали не всех. Кое где еще на башнях внутри висели остовы человеческих тел. Прилично разложившиеся, поклеванные воронами.

Дальше по улице, судя по всему вблизи или прямо в тереме воеводы, происходило что-то важное. Именно там стоял шум и гам.

— Вперед. — Приказал я.

Служилые люди расступались, кланялись. Проезжая мимо я понимал, не смотря на суровость нравов, всем им от города Холм не по себе. Увиденное разорение превосходило всякие мыслимые пороги понимания людей семнадцатого века. А они видели многое, очень многое. В том числе татарские набеги. Но даже татары не убивали просто так. Они гнали в полон. Тоже ужас, но он не был так явно показан. Да, людей угоняли. Но такого как здесь, сконцентрированного в одном месте, не происходило. Обычно не происходило. Людей не мучали и не истязали ради истязания месяцами.

— Государь. Государь едет. — Слышалось впереди.

До дворца воеводы я не добрался. Шум оттуда шел, но видимо там творилось еще что-то. А здесь, прямо посреди улицы, случилось вполне ожидаемое. Колонна обоза замерла, пленные расступились, опустили глаза. Мои люди держали их, обступили. А один лежал ничком. А над ним, прямо на нем сидела женщина средних лет. Глаза зареванные, лицо полубезумное, гримаса дикая. В руках нож.

Он поднимался и опускался. Уже наверное в сотый раз нанося раны поверженному шляхтичу.

Кто это был? Да черт знает, там уже и не разобрать. Но точно кто-то из пленных.

Мои люди смотрели на нее, на убитого, крестились. И никто не двигался, чтобы остановить, предотвратить, как-то решить ситуацию

— Ведьма. — Проговорил тихо один из них. — С горя с бесами сжилась. Точно.

Перекрестился.

— Умри! — Заорала она что есть мочи. — Сдохни!

И снова вонзила нож в уже почти бесформенное тело.

Глава 23

Глава 23

— И чего вы смотрите? — Зло процедил я. — Увести, родных найти, накормить.

— Так… Ведьма. — Начал было один из окруживших женщину и убитого ею шляхтича.

Какая к чертям собачьим ведьма? Натерпелась ужасов, небось мужа, а может и сына, и прочих родственников посекли, замучали лисовчики. И ей скорее всего немало досталось. Вот и впала в безумие.

— Богдан. — Проговорил я спокойно. — Ты ее аккуратно разоружи. Разузнай кто и что. Если нет никого родного, то из местных кому-то передай. Деду тому, на худой конец, что нас встречал. Он тут за главного, за старосту.

— Сделаю. — Кивнул мой верный казак. Спешился, аккуратно двинулся к женщине.

— Вы чего? — Выкрикнул я. — Женщину испугались? А, собратья!

Бойцы, что стояли рядом, следившие за этим смертоубийством, опускали головы. И я начал понимать, что не испугались они ее, хотя и опасались маленько, вдруг бесы в ней. Конечно, дурная баба, еще ножом порежет. Им всем казалось, что она делает все верное дело. Отмщение за те ужасы. Служилые люди видели, осознавали что творили здесь лисовчики. Видели повешенных, которых сейчас помогали снимать местным наши люди. Те кто вошел в крепость первыми, говорили об этом, рассказывали остальным. Все они видели глаза запуганных мирных людей. Видели их тела, избитые и посеченные, голодом изможденные. И если одна женщина кинулась на какого-то пленного и заколола как свинью, то… Может не грех это? Может это праведный поступок? Отмщение за все то зло, что совершили они. Ведь этот человек, скорее всего, лично что-то сделал ей. Выбрала то она его, не кого-то иного.

Смотрел, зубами скрипнул. А что делать?

К этому понимаю еще стоило добавить то, что мое войско видело все те мистические приемы, которые использовал Лисовский. И хотя я их в большинстве своем развенчал, и Александра Юзефа одолел, показав что нет в нем никакого колдовства, не может он призвать ни волков своих не воронов на помощь, ни тем более молнии и громы с неба, в чертовщину верить продолжали. Слишком большое зло творили эти люди. Слишком много вокруг них было бесовского, наносного, преувеличенного, и сами они всем этим пропитались. Поверили. А раз поверили, то и не жалко таких. Господь там решит в ад или куда такому лисовчику.

Думал, смотрел на происходящее. Казалось мне это важным. Увидеть разрешение ситуации.

Богдан тем временем подошел к женщине, сидевшей подле убитого. Замер, заговорил с ней тихо. Привлек внимание. Сам не двигался дальше, пара шагов их разделяла.

Миг, рука ее дрогнула. Голову подняла, уставилась на моего верного казака. А он что-то шептал, объяснял. Не ругался, и не кричал, спокойно говорил, участливо. Тихо, тихо, но постепенно чуть громче.

Перекрестился.

Я прислушался и услышал слова молитвы.

— Вижу горе твое, давай, давай вместе помолимся. Во спасение. Спасение всех, кого мы потеряли. Знаешь же, отче наш. Как дальше. Ты не молчи. Ты говори. Отче наш. Ну.

— Иже… Иже… — Голос дрожал, говорить она явно не могла.

Слезы полились у нее из глаз. Руки разжались. Она вскинула голову и взвыла страшно, дико. И в крике этом слышалась вся боль, которую пережила эта женщина, и телесная, и душевная. Такая боль, что и мне тяжело на душе стало.

Ладно. Собрат разберется, а мне не