Патриот. Смута. Том 17 - Евгений Колдаев

толку? От их смертей толку в целом тоже мало. Но как оставлять жить тех, кто участвовал в сотворенном. И Холм, это только одно место. Уверен еще городки есть, села, где лесовички творили свои ужасы.

— Думаю я, так поступим. — Проговорил как мог спокойно. — Здесь местный… Староста, так его назовем. Старик из местных. Вы его видели, мимо шли, а я с ним говорил. Он давно живет на свете, всех вас видел. Думаю, ему вашу судьбу решать.

— Государь мой. — Начал было Наумов. — Мы же люди служилые…

— И что, если тебе шляхтич приказ отдает детей малых в печь швырять? То что? А? — Произнес зло, поднялся и замер у стола, навис над ним. — Вас что? К нему силой идти заставляли, служить?

— А кому? Кому еще? Коли Смута на земле всей! Все грабят! Царя! Царя нет! Силы нет! К кому идти? — Не выдержал Наумов. И в какой-то мере я его понимал. Как иначе то? Если власти нет, то легко можно шаг за шагом скатываться в бездну воровства, смертоубийства и разбоя.

Однако поймав мой взгляд, полковник над дворянами из войска Лисовского дернулся и отвел свой.

— Значит так. — Оперся о стол. — Вы все трое пособники Лисовского. На сколько? Что сотворили? Сколько грешили? То местные скажут. Это мое слово.

— Мы… — Начал было Шкурат, но осекся, поняв что бессмысленно здесь сейчас сотрясать воздух. Перекрестился. — Прости нас господи. — Вздохнул тяжело.

— Увести. Сапега пока задержись.

Шляхтич сглотнул. Судя по выражению его лица, он был счастлив, что мой гнев не распространился на него. Краткий этот разговор поверг его в еще большее уныние.

Мои люди окружили этих троих.

— Так, этих отдельно посадить. — Распорядился. — Куда-то, чтобы не говорили ничего остальным. Нам еще ночью дури какой-то не хватало. Поутру суд начнем.

Служилые люди все делали быстро. Убрали, вывели из комнаты.

— Ян Петр. — Проговорил я спокойно. — Ты — то чего заволновался? Садись. Отужинаем скоро. Полковники придут. Ты же гость наш.

Он смотрел на меня пристально от двери. Слушал видимо, как выведут этих троих граждан, сдавших Лисовского, в надежде что этим смогут они искупить все ужасы, сотворенные ими на его службе.

Сделал шаг, второй. Мотнул головой. Подошел, сел на лавку рядом.

— Я все вот смотрю и не понимаю, государь московский. — Заговорил он тихо. — Страшен ты. Кажется… — Шляхтич подбирал слова. — Смотришь, вроде лет тебе сильно меньше, чем мне. Вроде юный совсем. Тебе… Ты прости, я как есть говорю, себя вспоминая и прочих всех такого возраста как ты. Мы — то по девкам, гулянья, славные битвы. А ты… Ты такие слова знаешь. Там в лесу, когда про Лисовского говорили. Я-то думал. Думал я. — Он мялся, никак сказать слово толковое не мог. — Думал, все прямо сейчас саблю выхватишь. А если выхватишь, то. Я же знаю, что не одолеть мне тебя. Даже не знаю кому одолеть.

— Что-то ты напуган, гость мой дорогой. — Улыбнулся я ему.

Он вздохнул. Рука дернулась, чтобы ус подкрутить, но видимо не в том состоянии он был.

— А как? Ты в лесу мне там такое сказал, что до сих пор думаю. Лисовского одолел. А он же, черт, страшный был. Колдун, ведьмак по — нашему. А ты ему руку отсек.

— Да еще язык в скорости, как в себя придет. Поговорить еще разок хочу, попробовать.

— Вот. Он же проклятия на тебя лить будет. Страшные, а ты… Не боишься ты?

— А чего слов бояться? — Усмехнулся я. — Он связанный, без руки.

— Речи — то темные

— Ян Петр, людей сильнее речей бояться надо. — Усмехнулся я, смотря ему прямо в глаза.

— Не по годам ты мудр, государь московский. И мне… — Он еще сильнее понизил голос. — Мне пред тобой тяжело быть. Каждый раз что-то новое. Не слышал бы я от твоих людей много, решил бы, ты колдун посильнее Лисовского.

Я уставился на него, спросил с вполне серьезным выражением лица.

— Думаешь колдун?

Он дернулся, глаза стали широкими-широкими.

— Я и про Лисовского так не думал, пока не начались все эти странности.

— Какие?

— Так я говорил… Людей казнил, слухи поползли.

Усмешка расчертила мое лицо.

— У меня учителя были хорошие. Многому научили. А что до тебя, ясновельможный пан. — Смотрел ему прямо в глаза. Понимал, что слушает нас охрана и телохранители. — Я же понимаю, что мы с тобой не друзья и ими вряд ли станем. У нас есть общие цели, пока есть. А потом, уверен, дорожки наши разойдутся. И ты это знаешь, и я. И взял я тебя к себе, чтобы понял ты и твой дядька, что лучше бы нам и впредь договариваться. А не враждовать.

Он молчал, смотрел на меня все более удивленно.

— А что до колдовства. — Хмыкнул я. — Каждый в моем войске знает, что я в соборах службу стоял и за веру православную крепко стою. Может… Может не такой я христолюбивый, как предки мои. Не такой набожный, как должен быть истинный русский царь, поэтому в цари — то и не метил. — Пожал плечами. — Но, без господа и веры земля наша оскудеет. А с ней, приумножится.

Сапега стоял, с ноги на ногу переминался.

— Так что, ясновельможный. Что ты решил на тему панов пленных? Я чем больше думаю, тем больше понимаю, виновны они и в злодеяниях и в… Не знаю, можно ли то зверство, что творили лисовчики, колдовством назвать. Но… — Задумчиво подобрал верное слово. — В безумии том, что они тут учинили, не только один Александр Юзеф виновен, это уж точно. Они его руки, глаза и псы верные.

Сапега вздохнул.

— Тут… Тут не могу с тобой не согласиться, государь московский. Я смотрел на них, говорил. Именно со своими, со шляхтой, кто выжил. И… — Он задумался.

— Говори, давай уж.

— Да никак я не пойму что за Рес-публицией стоит. Не понимаю, как вы люди русские, за царя обычно стоящие и за единую веру, единую силу, задумали такое на своей земле. Мыслю, тут руки приложили мои родичи. А кто? Лисовский — то конечно фигура значимая. Ужас, смерти…

Да, карательной орган.