Пьяный некромант и семейные ценности - Mediocre

и я – в никуда. Херобор ничего не сказал, но теперь уже я почувствовал его эмоции, он был доволен. И удовлетворение у него было ленивое, тягучее, сытое… Как у кота, который не просто наелся сметаны, но еще и опрокинул миску на пол, просто потому что может.

– Вот видишь, – раздался его голос где-то на границе сознания. – Я же говорил: ты можешь намного больше, чем думаешь.

Я не ответил. Уже натягивал куртку, хватая ключи от снегохода.

Мы выбежали из дома – ночь была плотной, морозной, снег хрустел под ногами, а я все боялся потерять из виду связывающую меня с Сашей нить, но тонкая леска с бегущими по ней крохотными огоньками не собиралась никому пропадать – я видел, как она режет темноту, петляя между домами на околице и убегая куда-то далеко в снега. Но самое удивительное – я чувствовал, что Саша недалеко, что у меня достаточно времени, чтобы помочь ей, но с каждой минутой этого времени становилось все меньше и меньше…

– Правильно думаешь, – подал голос Херобор. – Надо бы поторопиться…

– Заткнись, – процедил я сквозь зубы.

Мы мчались по тундре: снегоход рычал, снег летел в лицо, деревья мелькали мимо темными тенями. Нить дергалась, натягивалась, петляла, но уверенно указывала направление. Я на ходу вытащил из кармана телефон, одной рукой удерживая руль и набрал Нечаева.

Длинные гудки. Нет ответа…

– Черт…

Я попробовал еще раз. И еще. Бесполезно!

Мне вспомнился звонок из Императорской канцелярии и в груди поднялось раздражение – темная сущность тут же поспешила меня “успокоить”:

– Ты же и не рассчитывал на них. Сам понимаешь, люди заняты важными делами…

Я не стал отвечать. Просто ткнул в экран, открывая карту, включил геолокацию и поделился своим местоположением с генерал-губернатором, а следом отправил ему сообщение: «Мы нашли Сашу. Приезжайте!»

– Вот и молодец, – одобрил Херобор. – Просить помощи от тех, кто не хочет тебе помогать это не слабость. Ну и ладно, что прийти она может уже после того, как все закончится…

Мне это не понравилось и, словно откликаясь на мои эмоции, нить на снегу вспыхнула ярче. Красные огоньки побежали быстрее, сливаясь почти в сплошную линию. Где-то впереди, за снегом, за темнотой, была она.

– Держись, Саша, – пробормотал я, сам не зная, слышит ли она меня. – Мы уже идем!

* * *

Саша не слышала. Но она и сама изо всех сил пыталась не погружаться в сон – получалось не очень хорошо. Дурман немного ослабел и сознание медленно – очень медленно – начало возвращаться, словно кто-то осторожно приоткрывал дверь в темную комнату, оставляя узкую щель… Она уже поняла, что открывать глаза, что-то говорить или делать – опасно. Во-первых, силы ее все еще были скованы, да и тело не слушалось полностью, а потому она все еще не могла оказать хоть какое-то сопротивление дяде; а во-вторых, едва замечая что у девушки появляется осознанность во взгляде, Сергей Григорьевич щедро добавлял дурмана и Саша снова погружалась в забытье: тело ее становилось очень тяжелым, словно чужим. Мысли то тонули, то всплывали, то снова тонули… Альская понятия не имела, что за средство использует ее дядя, но держало оно крепко, словно ил на дне пруда, который обволакивал ноги и тянул вниз. Но Саша упрямо старалась оставаться на поверхности, цепляясь за каждое ощущение, которое ей удавалось уловить: холод под кожей; влажный пар, поднимающийся от проруби; звук шагов… Шаги она слышала особенно хорошо и даже пыталась в голове считать их, заставляя себя фокусироваться и думать: один, два, три, четыре…

Уверенные, неторопливые шаги…

Сергей Григорьевич ходил по купальне как по собственному дому. Он не торопился, не суетился, не боялся… Иногда останавливался, бормотал что-то себе под нос, шелестел страницами книги. Он был уверен в своей правоте и в том, что он уже победил. Это чувствовалось во всем: в том, как он прикасался к предметам; как и что говорил сам себе; как отдавал приказы своим помощникам… Сомнение требует внимания и осторожности, а он был совершенно спокоен.

Саша лежала неподвижно, позволяя дяде думать, что дурман работает идеально и она сейчас вообще не человек, а лишь часть его ритуала. Когда старый граф подошел к ней ближе она физически ощутила исходящее от его тела тепло, почувствовала запах – такой знакомый, ведь Гриневицкий всегда использовал один и тот же одеколон и Саша прекрасно знала этот аромат с нотками морского прибоя и чего-то еще… родного.

Он наклонился. Пальцы коснулись ее щеки и Альская едва не вздрогнула – это прикосновение было хуже удара, оно было уверенным, почти ласковым, можно даже сказать отеческим… Его пальцы скользнули ниже, к подбородку, чуть приподнимая ее лицо – Саша не видела, но готова была поклясться что он ее разглядывает. Она вспомнила своих родных: мать, отца, брата… В носу защипало, на глаза едва не навернулись слезы: она больше не имеет возможности увидеть их, обнять их, что-то им рассказать и обсудить из-за него – из-за этого человека…

Темный омут силы где-то внутри колыхнулся, давая ей чуть больше осознанности: конечно, воспользоваться силой она не могла но и лежать, изображая сломанную куклу больше не было никаких сил: Саша резко открыла глаза, лицо ее скривилось от брезгливости увидев дядю совсем близко и она что было силы укусила старого графа за ладонь.

Сергей Григорьевич вскрикнул и отшатнулся:

– Ах ты… – выдохнул он, и в голосе впервые за последнее время мелькнуло раздражение.

Старый граф замахнулся, но племянница даже не дернулась – так и смотрела на него своими темными серо-голубыми глазами не моргая, смотрела глазами своей матери и его сестры. Гриневицкий вздрогнул. Сглотнул. Выпрямился, глядя на нее сверху вниз…

– Такая же упертая, как и твоя мать, – процедил он сквозь зубы. – Ну ничего, ничего…

Он сделал шаг назад, словно оценивая ситуацию заново и раздражение быстро сменилось прежней уверенностью.

– Что же, если ты не спишь, давай начнем?

Старый граф потянулся к столу за ножом, а Саша снова закрыла глаза, потому что поняла: кричать и вырываться бессмысленно: браслеты не дадут использовать силу, а ее воплей никто не услышит… Все, что она получит – это еще одна порция дурмана от любящего дядюшки, а она этого не хотела. Она хотела все видеть. Все помнить.

“Не спать” упрямо твердила она себе. “Не уходить в тьму. Быть здесь”.

К тому