Оскоров в ЦРБ - Валерий Александрович Гуров

Упёрся в простатической части.

— Не идёт! — пробормотал я. — Никак не идёт.

Эта новость была воспринята Годфридом-младшим с необъяснимой и предосудительной радостью.

— Я же говорил! — не скрывал он восторга торжества. — Говорил!

— Буж и Нелатон на 16 шарьер, — я удостоил коллегу ещё одним осуждающим взглядом. — Струну и ножницы!

— Да где я всё это возьму? — вспылил Андрей Андреевич.

Он устал скрывать своё раздражение, опрометчиво выплеснув его наружу. Видимо, наши методы работы, а главное, задачи сильно отличались. И я поломал коллеге все планы.

— Меньше слов, больше дела! — настаивал я.

Уролог обречённо принялся за поиски. Демонстративно медленно. И демонстративно отрешённо.

Меня удивлял этот демарш. В моём понимании Андрей должен был быть признателен мне за то, что делюсь с ним премудростями профессии. Должен был ловить каждое движение, каждый приём. А вместо этого — кислая мина…

— Буж, — Андрей Андреевич протянул мне металлический инструмент. На нём значилось «Ch 18», хотя я просил 16-й. Ну ладно, и так сойдёт.

Одно движение — и буж, смазанный вазелином, готов к работе, второе — вошли в уретру, отклонили железный инструмент на себя, и вот путь к мочевому пузырю преодолён.

— Катетер? Ножницы? — повернулся я к урологу.

Пусть и неспешно, но Годфрид выполнял распоряжения, так что в скором времени я получил желаемое. Чик — кончик катетера срезан.

— Струну и зажим!

Каждая моя просьба сопровождалась вздохом раздражения. Меня начинала напрягать такая ситуация. Даже заведующая и главврач не могли вызвать во мне столько эмоций, как этот юнец. Но профессионализм требовал держать себя в руках.

Через секунду место бужа занял катетер с зажатой внутри струной. Я еле успел подставить лоток. Пациент на столе отреагировал благодарным выдохом:

— Хорошо-о-о-о!

Но работа была не закончена. Спустив пол-литра, я удалил Нелатон — внутри осталась только струна, по ней и предстояло провести уретральный катетер Фолея. С чем я оперативно справился, теперь оставались детали:

Раз — убрал струну, два — раздул баллон, три — установил мочеприёмник.

— Через три дня в кабинет 308 на приём!

С этими словами я отпустил пациента, не дав ему возможности выразить свою благодарность. Годфрид-младший инстинктивно спрятался в угол в ожидании потока претензий…

— Андрей Андреевич, — голос тихий и глубокий. — Я безмерно уважаю Вашего отца! — пауза, чтобы акцентировать внимание на причине моей лояльности. — И только поэтому держу себя в руках!

Уролог молча стоял, не находя ни сил, ни мужества на возражения.

— Но Вам придётся менять свой подход к работе!

— Или что? — единомоментный всплеск возмущения накрыл уролога.

Меня в очередной раз посетила мысль: «А был ли я так же беспечен?». С чем я столкнулся: с проблемой роста или с индивидуальными особенностями?

— Или когда-нибудь Вы попадёте в большую беду! — я сохранял самообладание.

У меня не было задачи унизить коллегу или пристыдить его. Я надеялся достучаться до его совести. Лелеял надежду, что он сможет стать «врачом», в идеале врачом моей команды.

— Сегодня у Вас был пациент Скупердяев, — я демонстративно обращался к юноше уважительно на «Вы». — Он получил от Вас запись об отсутствии урологической патологии.

— У него просто плановая операция на колене! — всплеснул руками доктор. — Даже жалоб ни на что нет!

— У него блок почки и выраженная азотемия, — одно движение, и фото анализов и УЗИ полетели Андрею в телефон. — А у этого пациента «просто» острая задержка мочи…

Только тяжёлый вздох позволил мне удержаться от ругани. В этот момент пришло осознание — мне небезразлична судьба этого мальчика. Именно поэтому я стараюсь наставить его на путь истинный. Это же сын Андрюхи!

— Я не смогу Вас вечно прикрывать! А если Вы не оставите свои мелочные вымогательства, не стану терпеть в своей команде! Подумайте над этим! Крепко подумайте!

* * *

Покинув кабинет уролога, я демонстративно хлопнул дверью. Не потому, что был раздражён, а чтобы оставить понятный месседж коллеге.

Необходимо срочно меняться! Как бы неприятно это ни было, как бы больно это ни било по самолюбию, как бы ни мешало стороннему приработку. Сейчас обстоятельства и хирург Оскоров требовали от юного Годфрида взяться за голову и потратить все силы и время на профессиональный рост.

С такими мыслями я вернулся в свой кабинет. На часах было 14:20 — рабочий день закончен. Мне стоило поспешить переодеваться — иначе Толик уйдёт без меня. В последнее время мой друг всегда спешил вернуться «домой». Только не к себе, а к Дарье… Гормоны били через край, резко изменив его приоритеты.

Однако стоило мне стянуть штаны, как в мой кабинет вошла девушка ослепительной красоты.

— Простите, Вы доктор Оскоров?

— Да, — скупо ответил я, вопрошая про себя: «Почему сегодня все разучились стучать?»

— Наталья Васильевна сказала, что Вы можете мне помочь? Мне надо стент удалить… — девушка уже полдюжины раз смерила меня оценивающим взглядом с ног до головы.

— Не объясняйте, — улыбнулся я. — Наташа уже мне всё рассказала… Мне нужны Ваши выписки и обследования, — я, не смущаясь, снова сел за стол и протянул руку за медицинской документацией.

— Ладненько, держите, — рассмеялась посетительница.

Девушка, осторожно приблизившись к моему столу, передала папку с документацией и скрылась в коридоре. Я не успел даже слова сказать. Неужели ушла? Это я так напугал её своими трусами? Но с той же стремительностью знакомая Наташи вернулась в кабинет. В этот раз с детской коляской.

— О, у нас консилиум, — усмехнулся я.

— Простите, доктор, мне не с кем сынулю оставить.

— Не переживайте за это, — успокоил я девушку.

С этими словами я позволил себе вольность и заглянул в коляску. Малыш встретил меня радостным агуканьем и растянул губы в беззубой улыбке.

— Надо же, — не скрывала своего удивления пациентка. — Впервые вижу, чтобы сынуля улыбался чужому…

— Ну что Вы, — деланно возмутился я. — Какой же я чужой? Я лечащий врач! Это почти как родственник.

— Надеюсь, Вы поможете мне по-свойски? — уцепилась за это сравнение девушка.

— Даже не сомневайтесь! — заверил я свою собеседницу и незаметно для неё перешёл к сбору анамнеза:

— Сколько вам? — кивнул я на малыша.

— Почти четыре месяца, — похвасталась