Оскоров в ЦРБ - Валерий Александрович Гуров

class="p1">Я промолчал. Проводить высокопоставленную гостью я не решился — штанов на мне всё ещё не было. Людмила Николаевна и не ждала этого. Она неспешно отворила дверь, повернула ко мне голову и, не отрывая от меня взгляда, ехидно заметила:

— Ну и насолили Вы Ему! Я его таким раздражённым давно не видела! Чем же всё закончится?

Начмед не стала дожидаться ответа и скрылась в коридоре. Дверь по дуге поползла в створки.

— Останется только один, — чётко произнёс я. — И мы оба знаем, кто это будет!

Я отвечал пустой комнате. Но дверь приостановила своё движение — Людмила Николаевна дала мне знать, что услышала мой обет.

Глава 20

По четвергам рабочий день начинался в два. На утро я запланировал только одно дело — сходить на перевязку к госпоже Вальжан. Так что, казалось, всё утро в моём распоряжении. После приключений прошлых дней я позволил себе роскошь уподобиться хоббитам: первым делом хорошенько выспался — валялся в постели, пока тело не заныло от изнеженности. После чего порадовал себя плотным завтраком. И наконец, наведя себе крепкий кофе, поднялся на крышу общаги насладиться прекрасным утром.

Отдохнувший и довольный, я любовался родным краем, заботливо укутанным туманом в этот прекрасный осенний день. Порывы ветра ворошили опавшую листву, перегоняя от одного края крыши к другому. Солнце ласково светило, но уже не опаляло своим жаром.

Это был чудесный, неторопливый, размеренный день.

«Ой-Ай!» — вдруг раздалось у меня в кармане. Я потянулся за телефоном. Это была Наташа:

«Нас послали».

Коротко, но ёмко значилось в сообщении. Я лихорадочно рылся в своей памяти, вытаскивая из неё десятки клинических случаев прошлого дня. Ленивая нега утра была безжалостно разбита, а ей на смену пришло беспокойство за людей и лёгкая суетливость.

«Сказали приходить в следующий вторник».

«К заведующему».

«Назначат дату плановой госпитализации».

Сообщения приходили одно за другим, развивая первую мысль и помогая мне понять, о чём идёт речь, — это её подруга со стентом! Если так, то данные новости очень расстраивали. Эта молодая мать была не обычным рядовым пациентом, её случай имел все шансы закончиться очень печально.

«Сказали, что очередь минимум на три месяца».

Недолго думая, я напечатал ответ:

«Приводи девушку сегодня в кабинет уролога. К 20:10».

Я решил действовать. Да, сейчас не самое лучшее время для геройства, но девочке надо было помочь. Если в Городе не хотят её оперировать, то это сделаю я. Доверять вопросы здоровья случаю — непозволительная роскошь.

Я убрал телефон в карман, сделал ещё один глоток кофе. Со стороны могло показаться, что я вернулся к оставленному на миг ритуалу и всё так же наслаждаюсь безмятежностью.

Но в моём мозгу уже бурлила кипучая деятельность. Искались различные варианты и сравнивались между собой, вычленяя наилучший. Ещё один неторопливый глоток.

Решение принято. Теперь просто необходимо его осуществить.

— Толян, есть задачи, которые необходимо победоносно решить!

— Да, мой капитан! — прокричал Аболтусов детским голосом.

— Надо подготовить цистоскоп на вечер, будет операция, — я не стал отвлекаться на шутки Толика про капитана. Сейчас голова болела о другом.

— Ух ты! — мой друг отложил все дела при мысли об операции. — Дашь сделать?

Я на мгновение задумался. Передо мной стоял очень деликатный вопрос, и я не видел «хорошего» решения. С одной стороны, я обещал Толику обучение, и этот случай казался подходящим для совершенствования своих навыков. Но, с другой стороны, Андрей Андреевич был урологом, и операция была по его профилю. Если даже такое не давать ему сделать, он может серьёзно обидеться.

— Прости, — с сожалением замотал я головой. — Это профиль Годфрида. Он имеет законное право помыться на эту операцию.

От досады Толян даже стукнул по стене кулаком. Но возразить ему было нечего. Логика в моих словах была железная.

Как говорится: «Хороший педагог не должен быть добрым, он должен быть справедливым».

— Хорошо, сейчас соберусь и пойду в поликлинику искать твой цистоскоп… — в голосе моего друга были нотки разочарования.

— Спасибо! — я надеялся благодарностью вселить ему уверенность, что всё ещё впереди. — И ещё!

— Что ещё? — недоверчиво посмотрел на меня друг.

— По дороге в поликлинику тебе надо зайти в магазин, на место вашего побоища, и отдать Петру Ивановичу оплату за месяц…

— Да почему именно сегодня? — возмутился Толик.

В его взгляде появился страх и недоверие. Он надеялся больше никогда не пересекать дверь злосчастного заведения. А тут его целенаправленно направляют в место его позора.

— Вчера был день получки, — растянул я улыбку. — Пора платить по счетам.

— Ну, не-е-е-е-ет, — протянул Толик. — Я хотел Дашу куда-нибудь сводить…

— Прости, друг, — в моём голосе появились нотки сочувствия. — Сам виноват.

Фу-фу-фу-фу…

С напряжением выдохнул Аболтусов. Он явно был со мной не согласен, но понимал, что артикулированное возмущение встретит отпор с моей стороны:

— Хорошо.

— Я всегда говорил, что ты отличаешься благоразумием, — похвалил я друга. — Скажи, ты вчера был у Жанны Пьеровны? Как её рана?

Толик почему-то засуетился. Вскочил с кровати и стал спешно собираться.

— Был, — коротко ответил он. — Всё хорошо. Повязка сухая. Отёка, гиперемии вокруг раны нет.

Его слова радовали, но поведение немного смущало.

Но времени на выяснения не было. Мне тоже было пора.

* * *

Под ярким осенним солнцем стоял маленький одноэтажный домик с бледно-рыжей черепичной крышей. Когда-то он был типичным представителем советской архитектурной традиции на селе, ничем не отличаясь от десятков частных домов на улице и сотен — в посёлке. Но теперь обиталище мисс Вальжан преобразилось, приняв свой уникальный, отличный от всех стиль.

Передо мной стояло здание в неопровансальском стиле: молочно-бежевая штукатурка, узкие окна в пол, обрамлённые яркими красными ставнями, и массивная деревянная дверь. Дом дышал лёгкостью и гостеприимством, раскрыв нараспашку свои окна.

Изнутри доносился голос Мирей Матьё под волшебный аккомпанемент струнного оркестра и фортепиано авторства Патриса Гиро. Жанна Пьеровна хотела, чтобы весь мир знал её пристрастие к французской культуре. Поразительная преданность «заморской культуре» — трогательная и, если задуматься, печальная.

От всей этой красоты меня отделяла скромная деревянная ограда, свежевыкрашенная в белый цвет. Замка на калитке не было — со стороны двора калитку удерживал изящный крючок, до которого можно было легко дотянуться даже ребёнку. Ни звонка, ни колокольчика нигде не было.

Я