Боярский сын. Воин. Часть 1 - Алексей Владимирович Калинин

Елисей кивнул. Василий Пантелеевич расстегнул куртку наемника и извлек пробирку. Поднес ее к свету тусклой лампочки, покрутил. Затем чуть приоткрыл пробку и осторожно понюхал, направив воздух к себе ладонью.

Лицо лекаря брезгливо сморщилось:

— Ну и дрянь…

— Лекарство всегда плохо пахнет, — огрызнулся Семён. — Моей дочке оно тоже не нравилось, она плакала каждый раз.

— Ваша дочка, похоже, поумнее вас будет, — хмыкнул Василий Пантелеевич. — С вашего позволения, я проведу небольшой тест.

Старичок достал из своего саквояжа металлический футлярчик. Извлек из него две полоски желтоватой бумаги.

— Это лакмус, пропитанный реагентами из Имперской лаборатории, — пояснил он, раскладывая бумажки на столе.

Затем он взял стеклянную пипетку, зачерпнул каплю черной жидкости из пробирки Семёна и капнул на первую бумажку.

Бумага тут же зашипела. Желтый цвет мгновенно сменился на багрово-красный, а по краям начало расползаться дурно пахнущее черное пятно, пахнущее серой и гнилью.

— Ну что ж, в принципе, я так и думал, — удовлетворенно кивнул Василий Пантелеевич. — Если эта бумажка еще через пару минут вспыхнет, значит, вас точно не собирались лечить. Это долгоиграющий яд Опасных земель. Ваша дочка, приняв его, ничего бы не почувствовала. Да и вы, выпив «для профилактики», как наверняка советовал ваш хозяин, тоже бы скривились от вкуса, но и только. А потом вы бы оба умерли в страшных корчах, когда яд начал бы растворять ваши внутренние органы. Остановка сердца стала бы итогом.

Семён смотрел на чернеющую бумажку. По спине бегали мурашки.

— А теперь смотрите, как реагирует этот лакмус на настоящее лекарство, — лекарь достал из саквояжа маленькую ампулу с голубоватой жидкостью. — Это то, что я дал вашей дочери, пока она спала. Не переживайте, это антидот.

Он капнул на вторую бумажку. Жидкость впиталась едва ли не моментально. Бумага слегка позеленела, а по кухне поплыл успокаивающий запах мяты.

— Видите, чем отличается настоящее лекарство от яда Опасных земель? — проговорил лекарь, протирая руки платком.

Пока он говорил, первая бумажка, пропитанная черной жижей, почернела окончательно, начала съеживаться. А через две минуты, с громким хлопком вспыхнула зеленым пламенем, оставив на столе лишь горстку серого пепла.

Семён невольно отшатнулся. Внутри него что-то надломилось. Стержень, на котором держалась его преданность нанимателю, разлетелся в пыль.

Да, можно было не верить аристократам. Наемники никогда не верят боярам. Но где-то в глубине души Семён понимал: сухонький старичок прав. Елисей Ярославский прав. Все его попытки спасти дочь были лишь игрой в чужих руках. Преображенский использовал его как одноразовый инструмент, а потом решил выкинуть на помойку вместе с самым дорогим, что у него было. Его Катюшкой…

— Сука… — прошептал Семён, и по его щеке, пересекая синий шрам, скатилась скупая слеза. — Какая же сука…

— Если ты расскажешь, кто тебя прислал ко мне, то я клянусь своей кровью, что мы позаботимся о твоей дочери, — голос Елисея стал тише. — Я не могу обещать тебе жизнь. Ты убил моего человека. Ты перешел черту, но… Катю мы поставим на ноги. Дети не должны отвечать за грехи своих отцов.

Семён поднял на него покрасневшие глаза.

— Вы… вы в самом деле сможете о ней позаботиться? Не выкинете на улицу, когда я сдохну?

— Даю слово рода Ярославских, — Елисей приложил кулак к груди.

Для боярского сына это была клятва, которую нельзя нарушить без потери чести.

— Да и мне давно нужна толковая помощница в моих изысканиях, — мягко добавил Василий Пантелеевич. — Если девочка захочет, когда подрастет, я возьму ее в ученицы. Лекари всегда в цене. Она точно не останется без куска хлеба и защиты сильного рода.

— А Катя у меня толковая, очень толковая, — проговорил с гордостью Синий.

— Вот и договорились. Я не имею права давать слово рода, но могу дать своё честное слово, — сказал лекарь.

Семён закрыл глаза. Выбор был очевиден. Умереть предателем, оставив дочь на растерзание судьбе, или умереть как отец, купив ей будущее ценой собственной жизни.

— Я сдам вам своего нанимателя, — хрипло произнес наемник, открывая глаза. — Я всё расскажу. Всё, что знаю о его власти и связях… Но у меня есть одна просьба. Позвольте мне умереть как воину. С оружием в руках.

Елисей молчал несколько секунд, буравя наемника взглядом.

— Что ж, я дам тебе такую возможность, — произнес Елисей, доставая из кармана ключ от наручников.

— Елисей Святославович! Учтите, я не позволю вам рисковать! — встрепенулся Василий Пантелеевич, вскакивая с табурета. — Вы не должны этого делать! Он опасен!

— Я и сам не хочу рисковать, Василий Пантелеевич, — спокойно ответил Елисей, освобождая руки Семёна. Металлические браслеты со звоном упали на пол. — Но этот человек служил Опасным землям не по своей воле. Он не знал, что творит. Я не судья его мотивам, но я палач его поступкам. Поэтому сделайте мне одолжение — не вмешивайтесь.

— Ваша Милость… — с ноткой отчаяния в голосе проговорил лекарь, но отступил.

— Ничего. Если воин просит о смерти от руки другого воина в честном бою, то так тому и быть, — Елисей посмотрел на Семёна. — Я уважу тебя, Синий. И позабочусь о твоей дочери. Это мое последнее слово.

Семён растер затекшие запястья и криво усмехнулся.

— Хорошо, боярич. Я готов. Но… сделайте это так, чтобы дочка не видела. И не слышала. Пожалуйста.

— Выйдем на крышу, — бросил Елисей. — Василий Пантелеевич, останьтесь с Катей. Если она проснется, скажите, что папа ушел на очень важную работу. Надолго.

Лекарь вздохнул и кивнул, возвращаясь в комнату к спящей девочке.

Елисей и Семён молча вышли из квартиры. Поднялись по бетонной лестнице на последний этаж, открыли чердачную дверь и вышли на плоскую крышу дома.

С шумом падали капли дождя. Внизу гудел мегаполис, равнодушный к чужим трагедиям.

Семён достал из ножен на поясе свой нож. Лезвие тускло блеснуло в свете фонарей снизу. Живица наемника вспыхнула синеватым светом, окутывая его тело Кольчугой Души.

Елисей тоже выхватил нож.

— Спасибо, Ярославский, — сказал Семён, вставая в боевую стойку.

— Начинай рассказывать, Синий, — ответил Елисей.

Глава 20

Стоило мне произнести эти слова, как из-за угла надстройки, ведущей на крышу, бесшумно вынырнул Степан Борозда. Здоровяк вскинул штурмовую