Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Романтика идеализма, — пожал плечами я. — Идеи красивые. Справедливые. А подумать и осознать последствия готовы не все. У кого думать нечем, у кого-то от таких мыслей тоска приходит и головная боль, а кто-то просто надеется, что как-то все само рассосется. Хотя там и мерзавцев хватает, которые отрабатывают свои деньги.

— Но они ведь не просто так заводятся, — осторожно спросил Рачковский.

— Не просто так. Здесь иностранные разведки стараются, как могут, но им не угнаться за нашими блаженными идиотами всех мастей.

Петр Иванович нервно и зло улыбнулся.

И в глазах у него промелькнуло нечто характерное, с головой выдавая его натуру и все те байки, которые потом про него рассказывали.

— И что вы хотите с ними делать? — осторожно спросил он.

— Я не знаю. Уволить всех виновных? Тогда никого на службе не останется. Хотя, признаюсь, лично бы их казнил с немалым удовольствием.

— Не вы один, Георгий Александрович, не вы один.

— Едва ли получится это осуществить, — покачал головой Зволянский. — Нужно переворачивать слишком многие законы империи и все судопроизводство. А как эта братия поймет, куда ветер дует, грудью насмерть встанет.

Помолчали.

Втроем.

И по лицам было видно, несмотря на разность взглядов к методологии, мы очевидным образом сходились в главном — в цели.

— У нас остались еще кружки революционеров? — наконец, спросил я.

— Ни одного. — ответил Зволянский.

— Жаль. Надо сделать.

— Зачем?

— Я тут подумал, что это отличный способ привести в чувства всю эту братию чиновников. Убивая руками террористов самых гнилых и одиозных из них.

— Это опасно, — заметил Зволянский — Молодежь может начать думать, что так и надо. И мы можем не удержать этого джинна в бутылке.

Сказал и осекся.

— Что? — спросил я улыбнувшись.

— Ничего.

— Вы же весь этот бред читали. Неужели не возникли сомнения?

— Георгий Александрович, — произнес Рачковский, — а нам все равно.

— В каком смысле?

— Нам плевать, демон вы, антихрист, джинн или представитель сказочного народа. Главное, что дело делаете. Начатое вами дело с лекарством от чахотки уже спасает тысячи людей наших людей. Тысячи. Все остальное неважно.

— А вы? — спросил я у Зволянского.

— Антихриста и демона, пожалуй, я себе представлял иначе, но в целом — да, соглашусь с Петром Ивановичем. Мне это не важно. А этим господам, — кивнул он на папки, — занять себя явно нечем. Нам же хватает работы.

— Вот именно. Дел столько, что нормальный сон за праздник воспринимается. А они голову морочат.

— К тому же, — улыбнулся Зволянский, — они все допускают одну ошибку.

— Какую же? — оживился я, хотя по спине пробежал холодок. Этот кадр меня мог и раскусить.

— Все эти сказочные существа и духи, к которым они апеллируют, совершенно чужды научно-технического прогресса. Они дети природы.

— Ха! — не выдержал я. — По этому поводу есть смешной анекдот. Один математик поручил черту доказывать теорему Ферма в обмен на свою душу.

— И что, доказал? — улыбнулся Рачковский.

— Нет, что вы? Как можно? Черт тот совсем отчаялся. Принял крещение и сейчас трудится на Соловках, помогая реставрировать храм. Ум человека — величайшая вещь. Если, конечно, он не брезгует им пользоваться.

— О да… — хохотнул Зволянский, да и Рачковский улыбался.

И мы уже с шутками и прибаутками продолжили разгребать эту выгребную ямы безумцев. Пытаясь придумать, как половчее их уязвить. Самых опасных в первую очередь.

Союзники?

Боюсь, что я им не доверял. Я в принципе не мог себе представить, как можно верить хотя бы одному европейскому политику. Чуть перестал держать за горло — сразу начали шалить.

Беда.

Просто беда.

И в этом плане я понимал Великобританию и ее вековую традицию стравливать всех со всеми. Очень актуальную и для нас. Драться с могучими коалициями может и великая честь, но зачем? Какой смысл так глупо подставляться?

Часть 3

Глава 2

27 января 1894 года. Берлин

Отто фон Бисмарк шел медленно.

Кто-то подумал бы, что он старательно играет спектакль. Но на деле старик просто старался не шаркать. Здоровье было уже не то. И держать дряхлеющее тело в подобающем тонусе становилось все сложнее, чтобы не проявлять слабость.

Только не здесь.

Только не перед кайзером — этим мальчишкой, который вышвырнул его из правительства, не желая ничего слышать. Романтиком и фантазером, погруженным в мистику и сказки с головой. И полагающим, что своим величием Германия обязана ему, его отцу и деду. А этот старик? Просто старик.

Сегодня же — пригласил.

В честь дня рождения своего соизволил оказать честь. Бисмарк хотел было послать его ко всем чертям, но семья уговорила. Рассчитывая на возможное примирение. Дескать, мальчишка захотел красивую картинку ко дню рождения.

Мальчишка ее получил.

Вон — все газеты разгалделись.

А ему, старому человеку, шагать при полном параде. Еще и тяжелый палаш тащи. Злило это безмерно. Особенно в этой тишине — вон все по стойке смирно тянулись. Хотя бы кто ветры пустил, что ли, чтобы можно было сбить шаг или постоять, дескать, отвлекшись на нарушителя порядка.

Возраст… будь он неладен.

Отто не мог решить, что его больше злило: этот взбалмошный мальчика, который почему-то именовался кайзером Германии, или собственный возраст и немощь.

Наконец, доковылял.

Двери кабинета распахнулись, и старый канцлер чинно прошел внутрь. Стараясь если не чеканить шаг, то хотя бы выдерживать ритм и темп.

Вильгельм стоял у окна и улыбался.

По-доброму.

— Эти шаги, — произнес он, — вы даже не представляете, князь, какая они услада для моих ушей. Я рад вас видеть.

— Ваше величество, поздравляю с днем рождения, — поклонился Бисмарк, но ровно настолько, насколько требовали приличия. Не более.

— Оставьте, — отмахнулся Вильгельм, даже не досмотрев и начав вышагивать по кабинету. — Сегодня я просто хозяин дома, а вы — мой дорогой гость. Прошу, — он указал на кресло. — Я распорядился доставить его сюда. Мне показалось, оно вам было близко, раз вы в нем много раз засыпали, слушая доклады.

— Я никогда не засыпал на докладах, ваше величество. Я закрывал глаза, чтобы не видеть лиц некоторых докладчиков.

Вильгельм расхохотался.

Громко.

Заливисто.

Словно