Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

Мозги паниковали.

И их крепко глючило. А лекарства… ну… скажем так, в XXI веке их строго настрого запретили даже упоминать в России. А там и тогда их жрали горстями, как Марадона. Так что переход от рационально-мистического мировоззрения в мир техногенного будущего проходил в обстановке тотальной лихорадки и какого-то феноменально нервического расстройства…

— Я смотрю, вы совсем не рады, — улыбнувшись, произнес Рачковский, оценивший мое выражение лица.

— Я как-то был лучшего мнения о человечестве, — буркнул я. — Ладно. Давайте по порядку. Это у нас Великобритания? Отлично. С нее и начнем.

— Здесь всех стоит выделить три группы. — произнес Зволянский, глядя, как я листаю содержимое папки. — Первая формируется вокруг рационального крыла масонов. Они молчат. Просто молчат.

— Почему?

— А что им сказать? — улыбнулся Рачковский. — История с мистером Майерсом и лордом Розбери страшнейший удар для их репутации. Они ведь оба входили в это крыло. Один теперь с головой ушел в самую низкопробную мистику, а второй молится.

— Молится лорд?

— Да. Он после вашей встречи на пирсе последней будто спятил. Две недели натурально жил в церкви, выходя из нее лишь по нужде и поесть. Постился и молился. Спал, говорят, там же.

— Слабак. Ладно. А вторая группа — это кто?

— Оккультисты мистического толка. — произнес Рачковский. — Христианские мистики раскололись. Часть из них вас считает антихристом, часть — мессией. Если упростить. Но их сложно систематизировать — у каждой группы что-то свое. Теософские и языческие группы в целом очень сильно возбуждены и видят в вас или доказательство переселения душ, или связи с какими-то тайными учителями, или еще что-то в этом духе.

— Древние боги, древние народы и все такое? — хохотнул я.

— Да. — кивнул Петр Иванович. — И здесь разброс еще больше, так как единой традиции нет.

— А третьи?

— Мистики-традиционалисты. Здесь все проще. Они все считают вас подменышем, то есть, представителем волшебного народа, который принял облик великого князя.

— Как мило, — покачал я головой. — А есть те, кто считает меня нормальным человеком?

— Не хочу вас расстраивать, — добродушно улыбнулся Зволянский, — но я таких не встречал вовсе. Вы умудряетесь тронуть за душу каждого.

— В каком-то смысле это комплимент, — фыркнул я. — Ладно. Кто из всех этих клоунов представляет наибольшую опасность?

— Сложно сказать, Георгий Александрович, — задумчиво произнес Рачковский. — Общества спиритуалистов кажутся совершенно невзрачными на первый взгляд и децентрализованными, но их безумно много. И в их среде становиться модным вызывать ваш дух.

— И что, отзывается?

— А как же? — хохотнул Петр Иванович. — Одна беда — в каждом кружке он оказывается свой, путается в показаниях, из-за чего это все в немалой степени дискредитирует себя.

— Хотя, — добавил Зволянский, — кое-кто из общества психических исследований заявил, что, цитирую «эти бездари вызывают не дух Георгия, а какого-то проказника, который их всех водит за нос». И это породило скандал.

— Прелестно, просто прелестно, — покачал я головой. — Спириты — это та самая муть, когда медиум делает сложное лицо, закатывает глаза и сам двигает деревянную плашку, указывая ей нужные буквы?

— Она не всегда деревянная, — хохотнул Рачковский.

— Они же чистой воды шарлатаны. Ха! Надо будет над ними подшутить. Обратиться к самым ярким таким медиумам, чтобы они связались с душой некоего человека. А потом написать в газету, настроенную скептически к медиумам, где рассказать, что они все отлично справились и связались с человеком, который никогда не существовал.

— Только через подставное лицо, — улыбнулся Рачковский.

— Хорошо. Конечно. И все же, возвращаясь к предыдущему вопросу: по кому нам стоит серьезно работать? Ресурсы ведь у нас ограниченные. И было бы правильным сформировать систему приоритетов целей.

— Масоны, — почти хором ответили эти оба.

— Почему?

— Слишком много важных должностей занимают.

— Опять британская элита в прицеле.

— А что поделать? — развел руками Рачковский.

— А вы не боитесь, что они ударят по нашей? — Зволянский.

— Много вы знаете чиновников выше пятого класса, которых не стоило бы повесить? — равнодушно поинтересовался я.

— Не слишком ли радикально? — повел бровью Рачковский.

Я же усмехнулся.

История революции, которой меня терзали четыре года, отложила и его фамилию. Там, правда, со знаком минус. Но в целом — тип мутный донельзя. Очевидно макиавелист, как и я, ставящий своей целью предотвращению революции. Вел свою вендетту, борясь, как с революционерами, так и с неадекватными чиновниками, которых подставлял под удар. Неадекватными, разумеется, по его мнению.

Очень интересный персонаж.

Наниматель и добрая фея Евно Азефа, с которым имел очень близкие психологические профили, методы и ценности. Близкие, но не схожие, что, впрочем, не мешало им очень плодотворно сотрудничать.

— Понимаете, Петр Иванович, — произнес я, сохраняя на лице довольно специфическую усмешку при совершенно холодных глазах, — социалисты и марксисты верно называют проблему. Крестьяне и рабочие — это фундамент, на котором все стоит. Понятно, что у дома требуются и стены с крышей, и окна с дверьми, но фундамент — это база. И чем хуже живут эти самые крестьяне с рабочими, тем хуже для империи. По самым разным причинам. Тут и маленький рынок сбыта, и трудности для ремесленников и малых заводчиков да купцов, и дурные настроения, что реагируют как порох на всякого рода слова-искры, и низкий уровень образования. Из последнего проистекает, среди прочего, низкая эффективность труда. Что влечет за собой высокие издержки и слабый доступ к разного рода технологиям. Нищие, голодные, забитые люди не в состоянии строить передовые эскадренные броненосцы или Эйфелевы башни.

— Но вы социалистов очень жестоко критикуете! — воскликнул Зволянский.

— Все верно. По одной только причине. Они предлагают все разрушить до основания, чтобы на этих руинах начать строить дом заново. Нет, если бы у нас была запасная страна, куда мы могли перебраться — пока тут все сносим и перестраиваем, а вокруг не имелось никаких конкурентов — да, они были бы правы. Но жить они предлагают нам прямо в доме, который призывают снести. Как вы понимаете — завалит многих. А все, кто выживут, окажутся, по сути — на улице. Пока не отстроятся заново.