Пару грамм — душа - Сим Симович

Предводитель «Северного Клыка» выглядел помятым, но абсолютно целым и непобежденным. Широкая борода кузнеца всклокочена, камуфляжная куртка расстегнута на мощной груди, а под глазом красовалась свежая желтоватая ссадина. Мужик остановился посреди лужи, шумно, с наслаждением втянул носом сырой морозный воздух, сплюнул табачную крошку под ноги и ошарашенно почесал в затылке, глядя на то, как во двор с ревом влетают три черных микроавтобуса с символикой управления собственной безопасности:

— Твою же мать через коромысло… Это че за цирк с конями?

— Погода сегодня нелетная, дядь Борь, — раздался спокойный голос из тени старого тополя у забора.

Борис вздрогнул, резко повернулся на звук и округлил глаза, заметив фигуру Нико, стоящего у калитки с двумя картонными стаканчиками горячего кофе из ближайшего киоска:

— Осеев?! Ты откуда здесь взялся?

— Мимо проходил, слышу — шумно у вас, — юноша подошел ближе, протягивая кузнецу горячий стаканчик. — Держи, согреешься. Менты извинились за беспокойство?

Борис машинально взял кофе, сделал жадный глоток и посмотрел на студента тяжелым, проницательным взглядом старого волка, в котором сквозило глубокое, ошеломленное понимание:

— Извинились… Лейтенант сам мне шнурки в берцы вставлял, руки тряслись, как у паралитика. Сказал: «Свободны, Борис Николаевич, досадная ошибка следствия, претензий не имеем, только не убивайте»… А потом по громкой связи объявили, что майора Громыко прямо в кабинете с поличным вяжут за взятку от какого-то московского фонда.

Кузнец замолчал, глядя на темное пальто Нико, на его спокойное, невозмутимое лицо и уверенную, хищную осанку.

— Твоих рук дело, пацан? — глухо спросил старик, понизив голос до шепота.

— Моих рук дело — крепкий кофе, дядь Борь, — Нико улыбнулся одними уголками губ, бросив пустой стакан в урну. — А в законах пускай прокуроры разбираются, им за это зарплату платят. Пошли в мастерскую. Ребята в порту уже на ушах стоят, Данила за монтировку хватается. Надо людей успокоить.

Борис еще несколько секунд буравил парня взглядом, затем тяжело выдохнул, залпом допил обжигающий напиток и с силой сжал мощное плечо Нико своей тяжелой, как наковальня, ладонью:

— Пошли, студент. Похоже, я тебе теперь не просто фальшион должен… Я тебе жизнь должен.

Они вышли за ворота райотдела под вой приближающихся милицейских сирен. Первый ход столичных рейдеров был сорван вчистую, но Нико знал: раненый змей Красовский в своей московской башне теперь пойдет на крайние меры.

И следующей мишенью станет общежитие.

Глава 18

Длинная люминесцентная лампа под закопченным потолком четвертого этажа билась в затяжном предсмертном припадке.

Стеклянная трубка то вспыхивала мертвенным белесым огнем, выхватывая из темноты облупленные панели стен, то с треском гасла, погружая коридор в мутную синеву октябрьской ночи. На улице давно перевалило за полночь. За тонкими фанерными дверями студенческих комнат царила та глухая, обманчивая тишина, которая бывает в общежитиях только перед сессией: редкий храп за переборками, монотонное бульканье воды в стояке да протяжный скрип рассохшихся ступеней на лестничных маршах, остывающих после дневной беготни.

В сорок седьмой комнате пахло аптечной валерьянкой, крепким остывшим чаем и железом.

Марина сидела на табурете возле окна, зябко кутаясь в свой объемный светлый кардиган. Девушка прибежала в общежитие еще в девять вечера, проскользнув мимо дремавшей на вахте тети Клавы, едва городские новостные каналы взорвались первыми сообщениями о скандале в районном отделе милиции и освобождении Бориса. Услышав от Кости про утренний обыск, угрозы матери и разбитый параличом директора, студентка наотрез отказалась уходить в свой корпус. Теперь она молча грела озябшие пальцы о граненый стакан, тревожно вглядываясь в темные силуэты деревьев за стеклом.

Костя лежал на койке лицом к стене, натянув одеяло до самого затылка. Парня все еще била мелкая, нервная дрожь: приступ дикой паники после звонка с угрозами матери отпустил, но на смену ему пришла тупая, свинцовая апатия.

Нико стоял посреди комнаты, не снимая своего нового темного пальто-кейпа.

Материал из шерсти Бездны лежал на плечах плотно, отсекая промозглый сквозняк из щелей в раме. С тех пор как юноша вернулся из райотдела, он почти не произнес ни слова, лишь методично слушал ночной город.

После прорыва на Третий круг магии мир вокруг него перестал быть глухим набором случайных шумов. Нико кожей чувствовал циркуляцию атмосферных пластов над районом, слышал шелест шин на дальнем проспекте и вибрацию трансформаторной будки во дворе. И среди этого привычного фона все отчетливее проступала вязкая, чужая статика.

Красовский не стал бы ждать утра.

Потеряв юридический рычаг давления и получив позорную огласку взятки в кабинете следователя, архимаг Иллюзий лишился возможности действовать под прикрытием милицейских погон. Для столичного хищника такого калибра это означало лишь одно: маски сброшены, правила отменены, а свидетелей нужно зачищать самым грязным и быстрым способом.

— Нико… — тихо позвала Марина, не оборачиваясь от окна. — Может, закроем форточку? Тянет холодом. И снег пошел сильнее.

— Не надо, — негромко отозвался парень. — Воздух должен двигаться.

И в эту секунду где-то далеко внизу, у главного входа в жилой корпус, тонкая нить сквозняка дернулась и оборвалась.

Нико медленно прикрыл веки.

В глубине черепа серебряные радужки провернулись, запуская «Око Бездны» на максимальную глубину восприятия. Стены общежития потеряли плотность, превратившись в полупрозрачные клети из серого камня и арматуры. Взгляд мага прошил четыре железобетонных перекрытия, устремляясь в крошечный вестибюль первого этажа.

В застекленной вахтерской будке горел тусклый ночник.

Тетя Клава — бессменная шестидесятилетняя стражница общежития в пуховом платке — еще минуту назад вязала носок, поглядывая в маленький переносной телевизор. Но сейчас спицы выпали из ее застывших рук.

Сквозь замочную щель входной двери внутрь помещения просочился тяжелый, маслянистый сгусток фиолетового тумана. Психотропный импульс чудовищной плотности ударил пожилой женщине точно в основание продолговатого мозга. Вахтерша даже не успела вскрикнуть: голова в платке тяжело опустилась на журнал дежурств, дыхание выровнялось, замедляясь до трех ударов в минуту. Ментальный блок запечатал ее сознание в глубокий летаргический сон, разорвать который обычный человек не смог бы в течение суток.

Входная вертушка турникета провернулась без единого звука.

В холл скользнули трое.

Они были одеты в глухие комбинезоны из матовой графитовой