Егерь. Прилив - Николай Скиба

Ника села рядом с волкодавом на траву и подобрала колени к груди. Пёс поднял голову. Просто смотрел и ждал.

Я кивал и улыбался на какие-то Стёпкины шутки, но следил за этой парой.

Ника тихо заговорила. Я не слышал слов, но она точно что-то рассказывала. По тому, как менялось её лицо, легко было догадаться, что девушка говорит. О Мике. Хозяине, которого больше нет.

Шовчик слушал. Серые глаза не отрывались от лица девушки.

Наконец, Ника замолчала. Посидела, глядя на серебристую кору Древа, потом повернулась к Шовчику и протянула руку.

— Я не заменю его, — сказала Ника, и эти слова я расслышал, потому что вечерний воздух донёс их до меня. — Никто не заменит. Но я буду рядом. Буду стараться быть такой же хорошей, как он. Обещаю.

Шовчик смотрел на протянутую ладонь. Пёс долго не двигался, и Ника тоже не двигалась.

Ника положила руку на голову пса.

Шовчик закрыл глаза.

Хвост стукнул по земле три раза. Между ними тихо формировалась связь. Пёс принимал новую хозяйку. Оба потеряли человека. Этого хватило.

Ника выдохнула. Пальцы зарылись в шерсть, Шовчик повернул голову и завилял хвостом.

Раннер тоже смотрел на них с каменным лицом. А Инферно рядом с ним тихо ворчал от радости и переступал передними лапами.

Ника посмотрела на нас.

Она улыбалась.

Глава 19

Борис возвращался с поля. Рыжий закатный свет залил просёлочную дорогу — длинная тень пахаря тянулась за ним по подсохшей глине.

Сапоги увязали в колее, каждый шаг давался тяжелее предыдущего.

Спина ныла от поясницы до лопаток — двенадцать часов за плугом. Земля в этом году шла туго. Была сухая и каменистая, будто нарочно отказывалась принимать семена.

Третий неурожай подряд надвигался на семью Бориса, как туча. Зерна осталось на месяц. Младший Алёшка кашлял третью неделю так, что по ночам стены тряслись. Лекаря в Черноложье не было, ближайший жил в двух днях пути и за визит просил столько, сколько Борис зарабатывал за сезон.

Крестьянину было сорок лет, у него росли трое детей, и жена Марта в последние месяцы улыбалась всё реже. Она смотрела на пустые полки с выражением, от которого хотелось уйти обратно в поле и не возвращаться.

Борис боялся голода больше мора или диких стихийных зверей. Голод приходил очень тихо — сначала дети переставали расти, потом жена переставала смеяться, а потом в доме начинало пахнуть пустотой вместо еды.

Борис знал этот запах с детства.

Из придорожных кустов вылетел тёмный сгусток.

Мужик успел увидеть его краем глаза — чёрный комок размером с кулак. Он быстро двигался, летел, как камень из пращи, и ударил Бориса в грудь.

Боль прожгла рёбра, разлилась по телу и добралась до головы за одно мгновение. Борис рухнул на колени. Рот раскрылся в беззвучном крике. Спина выгнулась, пальцы заскребли по глине, ломая ногти. Глаза закатились так, что остались одни белки. Крупная судорога колотила тело — зубы щёлкали, хрустели суставы. Агония длилась секунд пятнадцать.

Потом судороги прекратились.

Он лежал на просёлочной дороге лицом в глине. Закатный свет падал на его неподвижную спину. Над головой кружились вечерние мухи. Где-то далеко брехала собака.

Через минуту Борис поднялся. Сел, потряс головой и потёр грудь — будто ушибся, но не мог вспомнить обо что. Огляделся — пустая дорога, кусты, поле за спиной. Споткнулся что ли? Задремал на ходу? Наверное, усталость доконала.

Он встал, отряхнул колени и пошёл домой. Голова была пустой и лёгкой. Откуда-то из живота поднималось странное ощущение бодрости — сытое, как после плотного обеда, хотя он не ел с утра.

Дома Марта накрыла на стол — жидкая похлёбка из репы и последняя горбушка чёрного хлеба, разделённая на пять частей. Алёшка кашлял в углу. Старшие сидели тихо и смотрели на еду с терпением, от которого у Бориса обычно сжималось сердце.

Сегодня не сжалось.

Он сел за стол и потянулся к миске. Похлёбка пахла репой и водой. Глава семейства зачерпнул ложку, проглотил и поморщился — вкус оказался пустым и блёклым, будто жевал мокрую тряпку. Отодвинул миску.

— Не голодный? — удивилась Марта. Муж никогда не отказывался от еды.

— Мясо есть?

— Кусок солонины. На воскресенье берегу.

— Дай.

Что-то в его тоне заставило жену встать без возражений. Она принесла кусок из кладовки. Жёсткий, просоленный, размером с детскую ладошку, этот кусок был последним мясом в доме.

Борис взял его в руки и поднёс к носу. Долго принюхивался, закрыв глаза и раздувая ноздри, как зверь. Запах соли и засохшей крови ударил в голову, слюна хлынула во рту. Он даже не заметил, как несколько капель упало на стол. Потом надкусил и начал сосредоточенно жевать, с выражением на лице, которого Марта у мужа никогда не видела.

Его черты исказило тихое звериное блаженство. Глаза полузакрылись, как у кота на солнце. Губы растянулись в довольной улыбке, обнажая зубы, которые, казалось, стали острее.

При каждом жевательном движении из горла вырывался тихий стон удовольствия. Марте стало не по себе — муж ел так, будто не пробовал мяса месяцами, хотя ещё неделю назад они резали курицу.

— Борис?

— Мм?

— Ты в порядке?

Муж открыл глаза, посмотрел на неё и тепло улыбнулся.

— Устал просто. Иди спать, Марта. Я посижу ещё.

Супруга ушла. Дети уснули. Алёшка кашлял потише — к ночи всегда отпускало. В доме наступила та деревенская тишина, которую нарушает только треск углей в печи.

Борис сидел за столом в полной темноте. Солонина давно кончилась, но он слизывал мясной сок с пальцев. Язык проходил по каждой складке кожи, собирая последние капли. Сок был солёный, но это только раззадоривало аппетит. В желудке что-то сжималось и разжималось, требуя ещё.

Больше мяса. Свежего мяса.

Он встал и вышел из дома.

Безлунная ночь лежала на Черноложье, как чёрная шерсть. Собаки молчали — даже матёрые дворняги забились в конуры и тихо скулили, будто чуяли что-то, от чего лучше не высовываться. Воздух был пропитан запахами гниения и затхлости.

Борис шёл босиком через деревню прямо по холодной земле. Камешки больно впивались в ступни, но он не чувствовал боли. Ноги несли его сами, без участия головы, как будто знали дорогу лучше хозяина.

Мимо дома кузнеца Егора — там в окне мерцал огонёк, и слышался детский плач. Мимо избы вдовы Ирмы — старуха не спала, сидела у окна и смотрела в ночь провалившимися глазами. Мимо колодца, где днём собирались бабы.

Ноги остановились у самого дальнего