Егерь. Прилив - Николай Скиба

— Спокойной ночи, — сказала молодая женщина. — Как тебя зовут? Я так и не спросила.

— Зара, — ответила та из темноты.

— Я Дана. Спасибо тебе, Зара. Правда.

— Спи, Дана. Завтра будет лучше.

Она уснула быстро — измотанное тело просто отключилось. Мальчик посапывал у неё под боком.

Зара лежала на кровати с закрытыми глазами и ровно дышала.

Через час её тело поднялось.

Глаза остались закрытыми. Девушка встала с кровати — босые ноги бесшумно коснулись деревянного пола.

Прошла через комнату несколько шагов и остановилась над кроватью Даны.

Стояла и смотрела вниз закрытыми глазами, словно сквозь веки. Лицо было спокойным.

Спящая женщина стояла над спящей женщиной, и на губах Зары играла та самая тёплая мягкая улыбка, с которой она слушала всех своих собеседников. Но в тёмной комнате, без свидетелей, при свете луны, который сочился через грязное окно, эта улыбка выглядела иначе.

Пальцы Зары начали плавно двигаться. Будто перебирали невидимые нити. Потоки тёмной энергии потянулись от кончиков пальцев к спящей Дане. Коснулись висков и горла.

Дана вздрогнула во сне и счастливо улыбнулась, как не улыбалась, наверное, месяцами. Ей снилось что-то хорошее, тёплое и доброе, от чего хотелось никогда не просыпаться.

Зара стояла над ней и перебирала нити. Пальцы двигались быстрее, эти тёмные нити множились. Они оплетали Дану тонкой невидимой сетью, которая проникала под кожу и уходила к тому месту внутри, где живёт воля.

Мальчик заворочался во сне и захныкал. Пальцы на мгновение замерли… и быстро потянулись к ребёнку.

Тёмная нить коснулась детского виска. Малыш затих и улыбнулся во сне.

Зара простояла над ними до рассвета. Когда первый серый свет пополз по полу, она вернулась на свою кровать, легла и уснула по-настоящему.

Утром её разбудил голос Даны.

— Зара! Доброе утро! Я так хорошо выспалась, ты не представляешь. Такие сны снились добрые. Давно таких не видела.

Зара села на кровати и потёрла глаза.

— Я рада. Говорила же — завтра будет лучше.

Дана сияла. Из её лица ушла усталость, тёмные круги под глазами побледнели, руки больше не дрожали. Мальчик тоже выглядел лучше — щёки порозовели, глаза блестели, и кашу он ел с аппетитом, которого вчера не было.

— Можно я пойду с тобой? — спросила Дана. — Ты ведь ходишь по деревням? Я могу помогать — нести товар, торговать, что угодно. Мне просто некуда идти. И рядом с тобой хорошо. Спокойно. Как давно не было.

Зара посмотрела на Дану тёплыми глазами и мягко улыбнулась.

— Конечно, — сказала она. — Пойдём вместе. Мне давно нужна была попутчица. Но ты уверена? С чего вдруг?

— Сама не знаю! — Дана рассмеялась, захлопала в ладоши и крепко обняла Зару. Та обняла в ответ и погладила молодую женщину по спине. Пальцы нежно скользнули по ткани платья.

Одинокая бродяжка не могла понять, почему это произошло. Но была искренне рада.

Зара не знала, что Паучиха нашла первую муху.

* * *

«Камнеречье» стояло на берегу Серой речки, зажатое между каменоломнями и лесом.

Деревня давно переросла своё название и превратилась почти в городок.

Здесь жили две тысячи человек — больше, чем могла прокормить скудная земля вокруг. Мужчины с рассвета до заката рубили камень, женщины возили его на скрипучих телегах к реке, где корабли увозили серую породу в Железноград на строительство серых домов для серых людей.

Так мыслил Тимка.

Главным развлечением тут служил кабак с кислым элем и драками по пятницам, а главным страхом — обвал в забое, после которого вдовы походили на стаю ворон.

Тимка жил у дяди-кузнеца на самой окраине, где деревенские дома кончались и начинался тёмный густой лес, с которым связывали множество страшных историй.

Парнишке было четырнадцать лет — худой нескладный мальчик с длинными руками, торчащими из коротких рукавов. Русые выгоревшие от солнца и копоти волосы падали на серые глаза.

Родителей Тимка не помнил — мать умерла при родах, истекая кровью на соломенном тюфяке, отец сгинул в каменоломне, когда мальчику было два. Говорили, завалило целый участок, и тел даже не нашли.

Дядя Ефим забрал его к себе, потому что больше было некому, и с тех пор напоминал об этой милости каждый божий день.

Высокий жилистый мужик с седеющей бородой пах железом, потом и перегаром. Его жена умерла от перьевой лихорадки три года назад, детей не оставила, и теперь Ефим заливал одиночество мутным элем и срывал злость на племяннике.

Каждое утро начиналось одинаково, как молитва наоборот. Дядя Ефим со стонами просыпался с похмелья и сплёвывал мокроту. Выходил в кузню, шатаясь, и орал на Тимку за то, что горн не разожжён, хотя Тимка разжигал горн за час до рассвета каждый день. Дяде нужен был повод выплеснуть ярость, а Тимка был самой удобной мишенью — не ответит, не защитится и никому не пожалуется.

После криков дядя бил. По затылку прилетало так, что в глазах вспыхивали искры. По спине — чисто между лопаток, где особенно больно. По рукам бил тяжёлой мозолистой ладонью, которая за годы работы стала твёрдой, как дерево. От таких ударов на худом теле мальчика оставались синяки размером с кулак.

Тимка не плакал. Он научился не плакать в семь лет, когда понял, что слёзы злят дядю сильнее молчания. Стискивал зубы, втягивал голову в плечи и терпел.

В то утро дядя Ефим пах особенно кисло — вчера каменотёсы в кабаке отмечали день получки. Ударил дважды: по затылку за холодный горн и по спине за отсыревший уголь, хотя уголь был сухой — Тимка сам проверял накануне. Но дяде нужна была причина, а правда никогда не входила в число необходимых вещей.

Тимка принял оба удара молча, стиснув зубы до хруста, и пошёл за углём в сарай. Спина горела, словно её полоснули раскалённым железом. В глазах плыли чёрные круги. Шаги отдавались болью в рёбрах, ушибленных дядей на прошлой неделе за пролитую воду.

Днём стало ещё хуже.

Тимка вышел на рынок за гвоздями. Среда, торговый день — народу скопилось, как мух на мёде. Телеги скрипели по грязным улочкам, торговцы кричали, расхваливая товар. Пахло свежим хлебом из пекарни Матвея, кислой капустой из бочек, дёгтем и конским навозом.

Тимка протиснулся между рядами, опустив голову и втянув плечи — чем меньше места занимаешь, тем меньше шансов, что тебя заметят.

У колодца на рыночной площади стоял Гришка. Восемнадцатилетний сын