Егерь. Прилив - Николай Скиба

дома — там жил молодой Васька со своей молодой женой Дашей. Васька был крепкий, мясистый мужик. Борис стоял в тени и смотрел на его окна. Слюна ручейком текла по подбородку. Руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались сами собой.

В голове мелькнула картинка — он врывается в дом, валит Ваську на пол, вгрызается зубами в шею… Мясо под зубами, горячая кровь, хрящи, трещащие с хрустом…

Борис отшатнулся от дома, как от огня. Что он творит? Что с ним происходит? Развернулся и побежал прочь, спотыкаясь в темноте.

За крайними домами начиналось деревенское кладбище — низкий забор из гнилых досок и покосившиеся кресты. В дальнем углу темнел свежий холмик — вчера похоронили старого Петра, плотника, который сорок лет ставил дома в Черноложье и тихо умер во сне.

Борис стоял у ограды и смотрел на могилу. Руки висели вдоль тела. Ноздри раздувались — он втягивал запах, от которого рот наполнялся горячей густой слюной. Желудок сжимался от голода.

Он стоял и… дрожал. Пальцы скребли по гнилым доскам ограды.

Потом развернулся и очень быстро пошёл домой, почти бегом, загоняя обратно внутрь то, что поднималось из живота.

Через десять шагов остановился и обернулся на могилу. Постоял. Пошёл дальше.

Через пять шагов снова остановился. И снова обернулся. Стоял дольше, чем в первый раз.

И всё-таки ушёл. На этот раз не оборачивался. Всю дорогу до дома руки дрожали.

Борис лёг рядом со спящей Мартой и уставился в потолок. За стеной кашлял Алёшка. Сон не шёл до самого рассвета, и всё это время глава семейства думал о свежей земле на могиле старого Петра.

А ещё он думал о том, как легко было бы прокрасться в дом к соседям. Как мало шума нужно, чтобы перерезать горло спящему человеку. И как много мяса можно получить с одной туши.

* * *

Фома торговал рыбой на главном рынке Драконьего Камня тридцать лет и за это время ни разу не пропустил рабочий день.

Работал даже тогда, когда на город шёл Прилив, после которого какой-то парнишка, назначенный Рейнджером, разоблачил предателя Всеволода. Частенько об этом говорили.

Сейчас Фома стоял за своей стойкой, раскладывал рыбу на мокрых досках и шутил с покупателями. Он был толстым и краснолицым, с громким голосом и таким же громким смехом. Пятьдесят пять лет, трое взрослых сыновей при деле, жена Агнесса, которая варила лучший рыбный суп в городе, и погреб с хорошим вином, в который Фома спускался каждый вечер, словно входил в храм.

Фому считали душой рынка. Все его знали, любили и покупали у него рыбу, даже когда у соседа дешевле. Потому что Фома рассказывал такие байки, что за них не жалко переплатить.

В тот день после обеда Фоме стало плохо.

Слабость навалилась внезапно — будто кто-то дёрнул пробку из бочки, и силы хлынули наружу. Ноги обмякли, руки затряслись, и во рту появился кислый привкус. Фома отпустил последнего покупателя, задёрнул полог лавки и лёг на лежанку за прилавком. Закрыл глаза и провалился в сон.

Тёмный сгусток размером с кулак влетел через щель.

Комок с рваными дымящимися краями завис над спящим торговцем, будто принюхивался. Потом упал ему на грудь и впитался.

Тело Фомы дёрнулось и выгнулось на лежанке. Пальцы вцепились в край одеяла и разорвали ткань. Из раскрытого рта вырвался только сиплый хрип. Судороги прошли по телу от ног до головы.

Фома обмяк и задышал ровно. Лицо разгладилось, пальцы разжались.

Через час он проснулся. Сел на лежанке и потёр лицо ладонями. Сон не запомнился — только ощущение чего-то тёмного, что навалилось и ушло. Тело ломило, как после тяжёлой работы, хотя торговец рыбой не поднимал ничего тяжелее корзины с окунями.

Фома встал, одёрнул рубаху и вышел на рынок. Послеобеденная толпа галдела между рядами — покупатели, зеваки, мальчишки-воришки, стражники на обходе. Привычный шум, всё те же запахи рыбы, специй и горячего хлеба из пекарни через два ряда.

— Фома! Ты чего пропал? — крикнул Семён, сосед по ряду, который торговал речной рыбой. Здоровый мужик с обветренным лицом и руками, вечно пахнущими чешуёй.

— Вздремнул, — ответил Фома и улыбнулся привычной широкой улыбкой. — Старость подкрадывается, Семён. Скоро буду спать больше, чем торговать.

Тот засмеялся и махнул рукой. Повернулся к своему прилавку, взял нож и начал разделывать крупного сома. Лезвие скользнуло по мокрой чешуе, Семён чертыхнулся — нож соскочил и полоснул по указательному пальцу. Неглубоко, но кровь выступила сразу. Закапала на деревянный прилавок, собираясь в маленькую лужицу между рыбьих голов.

Фома замер.

Мир вокруг него замедлился. Голоса покупателей отодвинулись, шум рынка превратился в далёкий гул. Остались только красные капли на мокром дереве. Фома смотрел на кровь, и рот наполнялся густой слюной. Желудок сжался от голода, которого торговец за пятьдесят пять лет жизни никогда не испытывал. В глазах потемнело, пальцы впились в край прилавка.

Что ещё за неутолимая жажда?

Рука сама потянулась к красной лужице на дереве. Как беспризорник тянется к свежему хлебу. Пальцы дрожали от нетерпения.

— Фома? — голос Семёна доносился откуда-то издалека. — Эй, ты чего побледнел?

Звук имени ударил, как пощёчина. Фома моргнул и отдёрнул руку. Мир вернулся. Но теперь среди запахов появился ещё один. Сладенький, зовущий запах крови Семёна.

Торговец потряс головой и выдавил неестественную улыбку.

— Ничего. Голова закружилась. Говорю же — старость.

Сосед хмыкнул и замотал палец тряпкой. Кровь на прилавке начала подсыхать, темнея по краям. Но запах оставался. Он дразнил и обещал торговцу насыщение.

Фома отвернулся и пошёл к своей лавке. Спустя пару секунд всё-таки не выдержал, остановился и обернулся. Красная лужица на прилавке Семёна поблёскивала в послеобеденном свете. Несколько мух уже кружили над ней.

Торговец отвёл взгляд и пошёл дальше. Но тут же снова обернулся, просто потому что не мог удержаться. Семён возился с рыбой, не замечая пристального взгляда соседа.

Потом Фома заставил себя отвернуться и уйти, но запах крови преследовал его до самого вечера.

Вечером Агнесса накрыла ужин — фирменный рыбный суп, свежий хлеб, кувшин вина. Привычный стол и привычная жена напротив. Фома шутил, она смеялась, и суп был таким же вкусным, как тридцать лет назад, когда она впервые сварила его для молодого торговца, который пришёл свататься с корзиной окуней вместо букета.

Фома встал из-за стола, подошёл к жене и обнял, привычно поцеловав в лоб. Агнесса прижалась к мужу и закрыла глаза.

И замерла.

Фома был слишком тёплым. Кожа горела, будто внутри разожгли печь — жар проходил