Егерь. Прилив - Николай Скиба

мясника, здоровый, как молодой бык, с мясистым красным лицом и кулаками размером с голову Тимки. На подбородке у него пробивалась жиденькая рыжеватая борода, которой он гордился. Рядом торчали двое приятелей — Васька-каменотёс и Федька-пекарь.

Гришка увидел Тимку и расплылся в ухмылке, показав крупные желтоватые зубы.

— Эй, сиротка! Иди-ка сюда!

Парнишка попытался пройти мимо. Гришка шагнул наперерез и положил липкую от пота руку мальчику на плечо. Пальцы впились в кость, и Тимка скривился — на этом плече синяк от дяди ещё не сошёл.

— Куда торопишься, сиротинушка? — Гришка ухмыльнулся шире и полез грязными пальцами Тимке в карман. — Ого, монета медная. Дядькина небось?

Монета была единственной, которую дядя дал на покупку гвоздей. Тимка сберёг её, отказывая себе даже в краюхе хлеба, хотя живот сводило от голода.

— Отдай, — тихо сказал мальчишка, стараясь не смотреть Гришке в глаза. — Мне гвозди купить надо. Ефим убьёт.

— Ефим убьёт, — передразнил Гришка писклявым голосом и сунул монету себе за щёку. — А мне эль купить надо. Кому важнее, а?

Приятели заржали. Васька одобрительно хлопнул Гришку по спине. Последний толкнул Тимку в грудь — мальчик отлетел, ударился спиной о колодезный сруб и сполз на землю.

Тимка сидел у колодца в грязи и смотрел в землю. Люди, проходящие мимо, лишь бросали взгляды и отводили глаза. Все знали Гришку — сына мясника, который продавал им говядину. И все знали Тимку — сироту, за которого некому заступиться. Торговка Марфа с деланым сочувствием покачала головой и отвернулась к своим горшкам. Стражник у ворот рынка лениво ковырял в зубах щепкой.

Тимка встал, отряхнул штаны и пошёл обратно в кузню. В груди росла привычная тупая боль, которая была хуже синяков, потому что синяки заживали, а эта не проходила никогда.

Вечером дядя Ефим избил его за пропавшую монету. Три удара по рёбрам — каждый точно в цель, с силой молота по наковальне. Мальчик упал на земляной пол кузни, свернулся клубком, защищая живот и лицо, и ждал, пока дядя устанет.

— Врёшь, что украли! — кричал дядя срывающимся от злости голосом. — Сам пропил небось!

Дядя быстро устал — похмелье отбирало силы. Пнул мальчика в поясницу напоследок и ушёл в кабак.

Тимка лежал на холодном полу и смотрел в закопчённый потолок. Рёбра ныли. Спина горела. Во рту стоял привкус крови от прикушенного языка. Каждый день повторялся одинаково.

КАК ЖЕ ВЫ ВСЕ МЕНЯ ДОСТАЛИ, ТВАРИ! В ВАС НЕТ НИКАКОЙ ЧЕСТИ! СЛАБАКИ БЬЮТ СЛАБАКОВ!

Тимка выполз из кузни, держась за стену, и сел за сараем на старом чурбаке. Достал последнюю корку хлеба, которую спрятал утром за балкой. Грыз медленно, по крошке и смотрел, как солнце садится за каменоломни, окрашивая небо в кровавый цвет.

Тёмный сгусток вылетел из леса за сараем.

Этот парень увидел четвёртого генерала Сухих краем глаза — быстрый и беззвучный чёрный комок. Мальчик дёрнулся, но не успел вскрикнуть. Сгусток ударил в грудь.

Тимка упал. Руки и ноги дёргались, голова билась о землю, на губах выступила пена. Судороги длились ровно пятнадцать секунд.

Мальчик обмяк и смотрел в потемневшее небо стеклянными глазами. Уже через минуту он моргнул и сел. Потёр грудь и потряс головой. Что произошло? Упал? Задремал? Голова была лёгкой и пустой, как после долгого сна.

Память обернулась дымкой — последние минуты снигули.

Тимка увидел корку хлеба на земле, поднял, обтёр о штаны и доел. Поплёлся в сарай, лёг на солому и закрыл глаза. Уснул мгновенно.

А ночью что-то изменилось.

Во сне мальчик свернулся клубком, подтянув колени к подбородку — привычная поза парнишки, который привык защищать рёбра даже во сне.

Его тень лежала на земляном полу рядом — обычная ночная тень от лунного света, который сочился через щели в стенах сарая.

Тень едва заметно шевельнулась. Дрогнула по краям, отделилась от тела мальчика и поднялась с пола плавным движением. Распрямилась в полный рост — тёмный силуэт без лица. Постояла несколько секунд над спящим хозяином. Потом скользнула к стене, просочилась через щель между досками и вышла наружу.

Камнеречье спало мертвецким сном. Луна скрылась за тучами, и деревня утонула во мраке. Кошки попрятались с заборов.

Тень беззвучно скользила по деревне, прижимаясь к стенам домов. Двигалась она с определённой целью — мимо кузницы и рынка, мимо кабака с криком пьяных мужиков. Свернула на улицу мясника и остановилась у крепкого бревенчатого дома с красной дверью. Это был богатый для этого поселения дом.

За красной дверью спал Гришка.

Тень просочилась через щель и исчезла внутри.

Парень спал на широкой кровати, раскинувшись под овчинным одеялом, и даже во сне улыбался — довольный собой и своей силой. Тень накрыла спящего, как одеяло из кошмаров.

Гришка мгновенно проснулся — с диким ужасом в глазах и криком, который застрял в горле. Живая голодная тьма сжимала его со всех сторон. Он не мог пошевелиться.

Не мог дышать и позвать на помощь.

В темноте проявлялись образы — всё, чего Гришка боялся в детстве и забыл, став взрослым! Всё, что он причинил другим — каждый удар, унижение и слёзы.

Тень питалась его ужасом и росла. А Гришка слабел.

Молодое здоровое сердце билось всё реже, волосы седели от корней.

Из-за красной двери донёсся короткий сдавленный звук, похожий на всхлип ребёнка, которого разбудили страшным сном.

Потом дом заполнила тишина.

Спустя секунду раздался ещё один звук…

… как последний выдох.

Сытая тяжёлая тень выскользнула из-под двери и заскользила обратно по тёмным улицам. Вернулась в сарай и легла на своё место рядом со спящим Тимкой.

Мальчик улыбался во сне. Ему грезилось тёплое место, где его не били и где можно было есть досыта.

Утром Тимку разбудил крик.

Кричала мать Гришки. Так орут люди, увидевшие то, чего видеть не должны были. Никогда.

Мальчик выбрался из сарая, потягиваясь и зевая — выспался как никогда. Побежал на крик вместе с соседями, которые высыпали из домов в чём придётся.

У дома с красной дверью собралась толпа. Люди стояли с белыми от ужаса лицами. Кто-то из женщин плакал, прижимая платок к губам. Стражник у двери выглядел так, будто его вот-вот стошнит.

Гришка лежал на кровати. На целом теле не было ни царапины. Но лицо восемнадцатилетнего парня было перекошено таким первобытным ужасом, какого Тимка не видел никогда. Рот раскрыт в беззвучном крике. Глаза вытаращены. Волосы поседели до корней за одну ночь.

Местный лекарь дядька Архип стоял у кровати и беспомощно разводил руками.

— Сердце, наверное, — неуверенно сказал