Сезон штормов - Теа (Тея) Гуанзон

Некоторые решения принимаются тщательно, после долгих взвешиваний всех за и против, методично, как бросают камни касонги. Другие – импульсивно, они как искры, что разлетаются, когда какой-то особый миг ворошит угли человеческого сердца.

«Даже если в итоге он возненавидит меня…»

Искры решения жгли сидящую за столом Таласин еще долго после того, как Аларик отвел взгляд. Все свои силы она прикладывала сейчас к тому, чтобы не выдать эмоций.

«Даже если меня повесят…»

Да, она чувствовала страх, но вместе с тем и возбуждение. То была отвага вызова, неповиновения. Трепет принятия решения, целиком и полностью принадлежащего только ей.

«Я спасу его».

Глава двадцать четвертая

На следующий день яркое солнце озаряло бурную деятельность на посадочной площадке Иантаса: в отремонтированную ладью грузили вещи кесатхской делегации, а экипаж проводил обычную предполетную проверку тросов, парусов, рулей и эфирных сердец. Без устали трудились и на кухнях замка, наполняя череду высоких коробов едой, которая вскоре пополнит кладовые штормовика, ждущего в Порт-Самоуте.

– Это слишком много, – заметил Аларик. Они с Таласин наблюдали за суетой с балкона своих покоев. – Что моим людям делать с пятьюдесятью вялеными окороками?

– Есть, – ответила жена. – Они хороши с буйволиным сыром и сушеным манго.

– Ты имеешь в виду те двадцать головок сыра и пять мешков сушеного манго?

Таласин сморщила нос:

– Вам лететь три дня. За это время много чего может случиться. Что, если корабль разобьется и вы окажетесь на необитаемом острове?

– Я сооружу плот из окороков, – невозмутимо заявил Аларик.

Таласин торопливо прихлопнула рот ладонью, превращая смешок в грубоватое фырканье. И хотя Аларик поборол ухмылку, в груди его разлилось приятное тепло – от того, что у него получилось рассмешить жену.

По правде говоря, все утро ему было не по себе. И ее смех принес лишь временное облегчение – ровно до того момента, как Аларик осознал, что не услышит этого смеха и не увидит ее по меньшей мере месяц.

Ему нужно было обратно в Кесатх. Это не обсуждалось. Он должен руководить подготовкой ряда массовых эвакуаций, провести которые необходимо до наступления Безлунной Тьмы. Он и так отсутствовал достаточно долго; офицеры уже нервничали, и их вопросы в письменной форме – о предполагаемой дате возвращения императора – становились все более резкими. Уже прилетал поморник от командора Матхир со списком встреч, требующих его присутствия, которые больше нельзя откладывать. А еще всегда был отец, теребящий края Врата Теней, зовущий его из Междумирья.

Таласин справилась с приступом веселья и теперь бранила мужа за неблагодарность – ведь она всего лишь заботится о том, чтобы он и его команда не умерли с голоду! Облачилась она в платье, которое, кажется, выбрала нарочно, чтобы наказать его за отъезд: с корсажем, облепляющим стройную фигурку, точно жидкая бронза. И ее каштановые волосы были сегодня распущены, мягкими волнами ниспадая на шелк с металлическим отливом, который Аларика так и подмывало смять.

«Ты можешь остаться», – вторглась в голову предательская мысль. Разум невольно окунулся в фантазии о том, как Аларик поселится здесь, в замке у моря, навсегда, и остаток дней своих проведет, распекаемый вспыльчивой – но ох какой зажигательной – девчонкой. Подавив боль от попытки выдать желаемое за действительное и прикусив язык, чтобы не распалять ее еще пуще, он вместе с Таласин покинул королевские покои.

Коридоры Иантаса были пустынны; большинство обитателей замка собрались у посадочной площадки, чтобы проводить императора Ночи. В этой тишине голоса Аларика и Таласин звучали неестественно громко, а шаги казались слишком гулкими. Он даже не понимал, из-за чего они препираются на этот раз, поскольку был слишком занят, упиваясь ею, запоминая расположение каждой веснушки…

– Просто любопытно, – уронил он с легкостью, которой не чувствовал, когда они спускались по лестнице, – как ты проведешь следующие недели без меня? Тебе же некого будет пилить. Мне так жаль лишать тебя любимого времяпрепровождения…

Таласин вспыхнула:

– Ты определенно слишком высокого мнения о… Прошу прощения…

Аларик ускорил шаг, чтобы не видеть ее раскрасневшихся щек и не думать о том, как же хочется их расцеловать. Таласин топала следом, но юбка замедляла ее шаг. Он добрался до лестничной площадки первым, и жена схватила его за руку, заставляя обернуться. Естественно, при виде ее сердитых глаз и обиженно надутых губ вся его сдержанность мигом сошла на нет.

«Месяц. Один месяц… – Мысль эта заполнила все пространство в голове. Такая долгая череда дней. – Целый месяц вдали от нее».

Он стиснул маленькую ручку, вцепившуюся в его плечо, и потащил жену в угловую комнату, которая – как выяснилось, когда он распахнул дверь, – была вовсе не комнатой, а чуланом, набитым всякими принадлежностями для уборки. Поспешно закрывая дверь, Аларик уронил швабру и тут же включил лампу, мягкий золотистый свет которой выхватил из тьмы растерянное лицо Таласин.

Он прижал жену к стене; чтобы скрыть дрожь в руках, стиснул ее голову и наклонился. Мужчина был слишком большим для этого замкнутого пространства, слишком неуклюжим, безрассудным и отчаявшимся. Но он не знал, как быть иначе.

– Что… – Таласин сглотнула, – что ты делаешь?

Аларик видел, как подрагивает золотистая кожа на ее горле. Интересно, у нее во рту тоже пересохло?

– Поцелуй на дорожку, – хрипло произнес он. – Если соблаговолишь подарить мне его.

И резко впился в мягкие губы. Она растаяла сразу, привалившись к нему, а его руки в черных латных перчатках бродили по ее телу, запоминая каждую выпуклость и впадинку – на грядущие одинокие ночи.

Но Таласин всегда оставалась Таласин, независимо от ситуации. И напустилась на него тут же, едва оказалась на свободе.

– Все нас ждут, болван! – рявкнула она, несколько, впрочем, снизив эффект тем, что за воротник притянула мужа поближе.

– Пусть подождут, – прорычал Аларик, покусывая ее подбородок и теребя перламутровые застежки на лифе, которые наконец поддались, впустив его руку под струящийся шелк.

Таласин вцепилась в его плечи, сминая черную тунику, потом задрала юбку – и обвила стройной ногой его талию, реагируя с куда большим пылом, чем обычно. Снедаемый смутными подозрениями, Аларик провел грубым швом перчатки по ее груди, и что-то в его душе вспыхнуло, когда она, вздрогнув, раздвинула бедра.

Что ж, по крайней мере сегодня он не нацепил когти, неотъемлемую в общем-то часть боевых доспехов. Не хотел причинить жене боль. Однако при мысли о боли в душе его расцвело темное любопытство; стало