Сезон штормов - Теа (Тея) Гуанзон

Таласин потянулась за новым поцелуем, во время которого он, руководствуясь самыми низменными инстинктами, возился с застежками брюк. Всего разок, перед отлетом. Пальцы ее, обхватившие твердую длину, были так горячи, что почти обжигали, как будто магия рвалась наружу, стремясь поглотить его целиком.

Аларик уткнулся лбом в изгиб шеи Таласин. Спеша сократить еще разделяющее их расстояние, он случайно задел груду кокосовых скорлупок, которыми ненаварцы натирают полы, и когда куча с грохотом рассыпалась, застонав, кончил прямо в ее ладонь. Это было так здорово, что он забыл обо всем – по крайней мере, до тех пор, пока жена не прошипела в ухо:

– Что ж, я рада, что ты получил удовольствие.

Он невольно фыркнул. И, не сдержав прилива нежности, наконец-то – наконец! – прижался губами к ее щеке.

– Я искренне впечатлен вашей способностью огрызаться, ваша светлость. Даже когда вы держите меня своей ручкой, даже когда я делаю так…

Струящаяся ткань ее юбки смялась меж их телами, и Аларик провел ладонью вверх по бедру жены.

– О-ох. – Она вздрогнула под его пальцами, тем более что один уже проник внутрь. – В перчатке совсем по-другому…

– Теперь моя перчатка будет пахнуть тобой.

В голосе звучала скрытая злость, даже когда он дернулся в ее ладони от порочного, запретного возбуждения. А может, Аларик действительно злился. На то, что не в состоянии держаться от нее подальше.

Но слова эти произвели странный эффект на его жену. Таласин раздраженно прищурилась, однако заерзала на его руке чуть интенсивнее.

– Не говори так.

– Почему нет, дорогая? – спросил он из упрямства.

Она вяло пихнула его кулаком в плечо.

– И не называй меня так.

– Столько инструкций, – проворчал Аларик, убирая руку, чтобы поправить ее ногу на своей талии, и черная, скользкая от соков перчатка стиснула бедро. – Я едва поспеваю.

Сдвинув большим пальцем край нижнего белья, он скользнул в нее. И от того, как она задохнулась, как вскрикнула, как напряглась, сжимая его, вновь застонал, уткнувшись жене в висок.

Полки с ведрами, метелками из перьев, какими-то тряпками застучали и загремели, когда Аларик задвигался всерьез, комкая задранные юбки Таласин. И она на сей раз вела себя громче, чем прежде – возможно, из-за бешеного, почти преступного характера этого акта: они ведь укрылись в чулане, не раздевались и ртами глушили стоны, вскрики и сдавленную ругань друг друга. Для Аларика призрак разлуки маячил неотвратимым Мертвым Сезоном, и он лишь надеялся, что и Таласин хоть отчасти чувствует то же самое.

Отрезвляющее напоминание о сроках подстегнуло его, заставляя двигаться быстрее. Аларика обуревало жгучее желание – чтобы она чувствовала его между ног еще долго после того, как он уйдет.

– Посмотри на себя, лахис'ка, – произнес он хриплым, мрачным, дразнящим голосом. Слова, как обычно, рождались из пьянящей смеси бравады и отчаянной страсти. – Вечно ругаешь своего мужа, но все равно собираешься кончить его стараниями. И все равно выйдешь туда, на улицу, ко всем, и будешь прощаться со мной, чувствуя, как течет у тебя по бедрам.

– Ублюдок, – выдохнула Таласин, уткнувшись лицом в его шею, зарывшись пальцами в волосы, туго сжимая его собой. И когда приподняла голову, он увидел в ее глазах сияние золотой магии. Таласин достигла пика. – Аларик…

У него едва не подкосились колени от этого звука. От его имени, слетевшего с ее уст. Каким-то чудом Аларику удалось устоять и удержать Таласин, прижав к стене, пока собственный оргазм, восхитительный и прекрасный, сотрясал его.

Если бы мог, он бы остался в ней навечно, но правая нога Таласин соскользнула на пол, и Аларик разочарованно зарычал, неудержимо выскальзывая. Он еще не излился полностью, однако Таласин решила эту проблему сама. Приподняла ногу, которой еще обвивала его, повыше, так что его член оказался у внутренней стороны бедра. Зверь в крови Аларика взвыл, наслаждаясь возможностью пометить ее вот так, а остатки человеческого едва могли поверить, что она позволяет ему такое.

Там у нее тоже были веснушки, маленькое скопление вроде созвездия-спирали. И он с резким выдохом расплескался по этим сверкающим звездам.

Таласин прикусила губу, выгнула спину, прижимаясь к стене; вид его спермы на ее веснушках стал для Аларика почти религиозным таинством, вкусом сахара, миром после войны. В ушах звенело, мысли туманились. Придерживая ее бедро, он ласково провел по нежной коже пальцами, стирая липкую влагу.

Веки Таласин затрепетали от прикосновения перчатки. Это было так захватывающе. Еще одна грань их извращенного танца, которую ему страстно хотелось исследовать.

Но он не мог. Не сможет еще целый месяц.

Нужно идти.

После того как их дыхание выровнялось и они кое-как поправили одежду, Аларик, поддавшись необоримому порыву, вновь притянул к себе колючую женушку, обнял, зарылся носом в ее волосы.

– А теперь что ты делаешь? – пробурчала Таласин приглушенно, поскольку рот ее прижимался к его тунике. – Все небось удивляются, куда это мы…

– Заткнись, Тала, – уронил он без капли гнева, с непривычной нежностью, ставшей самой естественной вещью в мире – когда дело касается ее.

И, к величайшему удивлению, Таласин послушалась, прильнув к нему.

– Я напишу, – пробормотала она. – Но и ты изволь ответить.

– Отвечу. – Сердце в его груди сжалось. – Я же обещал, верно?

После того как корабль мужа улетел, Таласин отправилась на кухню.

Она не стала поправлять Аларика, когда тот поднял неловкую тему, но в Доминионе никто не консультировался с лекарями по вопросам предохранения. В густых джунглях в изобилии росло дерево, зовущееся повитухиной сиренью, и на каждой приличной кухне имелось под рукой несколько баночек с его корой – ее измельчали и использовали как пикантную приправу, а также добавляли в утренний чай.

Чай этот также являлся эффективным средством при менструальных болях – так объяснила Таласин поварам. Проглотив напиток как можно быстрее, она удалилась в свои покои. Чтобы отправить послание в лагерь сардовийцев в Око Бога Бури.

Глава двадцать пятая

Она продержалась четыре дня, прежде чем написать первое письмо.

В защиту Таласин – у нее имелись важные новости, которыми необходимо было поделиться.

Третий день подряд причащалась она Просвету на Белиане, сидя, скрестив ноги, в самом центре столпа золотистой магии, что возносила ее на несколько футов над землей.

Путем многочисленных проб и ошибок она узнала, что Просвет способен в какой-то степени реагировать на ее мысли, когда она погружается в него