Сезон штормов - Теа (Тея) Гуанзон

– Да, – согласился Аларик, потому что это казалось самым разумным.

Таласин нахмурилась. Она выглядела расстроенной – но чрезвычайно притягательной. Впрочем, Аларик сомневался, что ему удастся чмокнуть ее и остаться в живых, так что он ограничился тем, что приобнял жену за плечи. Она не отпрянула, и он так обрадовался, что уткнулся носом в ее висок.

– Ты хорошо пахнешь, – пробормотал он, закрыв глаза. И мог бы уснуть вот так, стоя, вдыхая манго, жасмин и тепло своей великолепной жены.

– А ты пахнешь как винокурня! – рявкнула Таласин. – Давай-ка уложим тебя в постель. А ты… – обвиняющий палец указал на Элагби, – …посиди здесь и подумай о том, что натворил.

– О, я буду размышлять о своих грехах! – восторженно воскликнул Элагби, салютуя уходящей паре бокалом.

И дворцовая стража, и слуги горели желанием помочь лахис'ке затащить императора Ночи в королевские покои, но Таласин прогнала всех. Был уже поздний вечер, и ей не хотелось добавлять никому работы после долгого трудного дня. Тем более что в случившемся не было ничьей вины – ничьей, кроме двух мужчин.

Аларик… ну, надо отдать ему должное, кое-как переставлял ноги. Он шел, напряженно сдвинув брови, разрываясь между желаниями опереться на нее – и не раздавить своей тяжестью. Что ж, тактичный пьянчуга, по крайней мере, и тихий к тому же. Заговорил он, только когда они одолели последний лестничный пролет.

– Тала, – сорвалось с его губ нечто среднее между шепотом и вздохом.

– Аларик, – сухо ответила она.

Он промолчал, и она насмешливо покосилась, обнаружив, что муж смотрит сверху вниз. И улыбается – той же кривой улыбкой, которая так поразила ее в Зеве Ночи и там, в салоне. Застенчивой, мальчишеской, от которой в уголках глаз появлялись морщинки. В животе что-то… перевернулось.

– Мне просто захотелось произнести твое имя, – сказал он.

– О боги, – пробормотала Таласин.

Ее муж был пьян в доску.

А впрочем, глупость его была даже хороша: в присутствии пьяных Таласин всегда делалось не по себе, а сейчас она нервничала чуть меньше. Время, проведенное в сардовийских полках и при дворе Доминиона, научило, что не все, злоупотребив выпивкой, ведут себя как воспитатели сиротского приюта, но совсем избавиться от воспоминаний о прошлом не получалось, и при запахе спиртного в животе ее каждый раз начинал ворочаться иррациональный страх.

Прошла целая неспешная вечность, прежде чем они ввалились наконец в свою комнату.

– Твой отец, – мрачно провозгласил Аларик, когда Таласин сгрузила его на край кровати, кое-как придав мужу сидячее положение, – негодяй.

– Весь в своего зятя – в этом отношении. – Таласин опустилась на колени между ног Аларика.

Муж издал сдавленный звук, будто подавился собственным языком, и только теперь Таласин осознала двусмысленность своей позы.

– Ни-ког-да! – отчеканила она и принялась сдирать с ноги мужа левый сапог, чтобы у него не возникло ни малейших сомнений в ее намерениях.

Все случилось внезапно. Аларик качнулся вперед, взмахнув рукой. От кожи его исходил острый запах рома. Таласин, вскрикнув, отшатнулась, съежилась, вновь превратившись в ребенка, вскинув над головой руки, чтобы защититься от удара.

Но удара не последовало.

Когда она осмелилась наконец взглянуть на Аларика, то увидела, что он застыл – с рукой, зависшей в нескольких дюймах от второго сапога. Он просто хотел помочь ей снять его, а не…

Стук сердца постепенно унимался. Таласин чувствовала себя глупой и маленькой. И безнадежной – потому что поняла, что никогда ей не освободиться от бремени прошлого.

– Ты… ты что… – пролепетал Аларик, с трудом выдавливая слова. – Думала, что я… ударю тебя?

Таласин молчала. Долго. Достаточно долго, чтобы он понял, что ответ, пускай и невысказанный, был бы утвердительным.

– Я бы не… – Он бухнулся на колени и подполз к ней. Таласин выпрямилась, чтобы оттолкнуть, но он обнял ее за талию. – Тала, я никогда… – И уткнулся лицом в живот. – …никогда, кроме тренировок, – яростно выпалил Аларик. – Ни когда пьян, ни в нашей комнате…

– Знаю. – Она погладила мужа по мягким волосам в робкой попытке успокоить. – Пожалуйста, не говори никому… даже мой отец об этом не знает… но иногда… иногда я просто не могу справиться с собой. И нервничаю, когда люди пьют. Потому что там, в приюте, те, кто следил за нами… били меня и других детей, когда напивались.

Вздрогнув, Аларик стиснул ее крепче.

– Разум сам вспоминает. Но я знаю, ты бы не стал…

– Никогда, – повторил Аларик. – Назови имена, я найду их и заставлю заплатить…

– Вероятно, они все погибли в тот день, когда Кесатх атаковал Туканову Голову.

Он приподнял голову, и от этого движения рука Таласин соскользнула с волос мужа на щеку. Глаза его сверкали серебром Врат Теней и яростью, но Аларик лишь прижался к ее ладони.

– Хорошо.

Таласин следовало отчитать его, назвать чудовищем. Столько людей погибло, когда появился их штормовик; она едва не погибла. Но его гнев на тех, кто скверно обращался с ней, был подобен пению сирены, ублажая мстительность, напоминая о том, что все, кто обижал ее, давным-давно сгнили под слоями пыли и обломков, а она все еще жива.

И, возможно, это и ее делало чудовищем.

«Что значит одна ночь безразличия к другим людям? – мятежно спросила себя Таласин, поглаживая подушечкой большого пальца щеку мужа. Она несла это бремя с пятнадцати лет, с первого проявления Светополотна. И устала прощать прошлое. – Что значит одна ночь? Завтра я снова буду хорошей».

Она отвела Аларика обратно в постель. Укрыла, подоткнула одеяло. Он лежал совершенно неподвижно, словно боялся сделать резкое движение, которое могло ее напугать. Раньше Таласин восприняла бы это как жалость – и разозлилась. Но теперь видела разницу между жалостью и сопереживанием.

Он сам предложил найти Каэду и в конце концов принес Таласин известия о подруге – и каплю столь необходимой надежды. Он без колебаний помог жителям деревни, потерявшим дома и средства к существованию из-за вспышки Разрыва. Прекратил пытки задержанных повстанцев, когда Вела не смогла их спасти.

Таласин переоделась и скользнула под одеяло на своей половине постели. Минуты ползли, кружевные занавески трепетали на вечернем ветерке, влетающем в открытые окна, лунный свет играл на гобеленовом балдахине над кроватью.

– Есть кое-что, о чем не знает никто, – нарушил тишину хриплый, еще пьяный голос Аларика. – Мать разговаривала со мной в ту ночь, когда покинула Кесатх. Она точно рассчитала время; отец отсутствовал, а в дни, предшествовавшие побегу, она завела привычку совершать вечерние прогулки, чтобы стража ничего не заподозрила. В