Александра, Владычица Пепла. Македонская богиня - Владлен Борисович Багрянцев

тяжело, пробиваясь сквозь густую, пульсирующую боль в висках. Первым, что ударило по чувствам, был запах — тошнотворная смесь немытых тел, прогорклого жира, кислого вина и верблюжьего навоза. Александра лежала на чем-то жестком и колючем, накрытая грязной, грубой дерюгой.

Над ней, загораживая свет, стояли пятеро мужчин. Судя по изрубленным лицам, шрамам и сальным бородам — настоящие головорезы. Они хрипло спорили между собой на койне — общегреческом наречии, которое в этой части света служило универсальным языком для всякого сброда, от наемников до пиратов. Сами они явно не все были эллинами; их пестрая, рваная одежда выдавала сборную солянку из финикийцев, ливийцев и беглых рабов.

То, что она услышала, заставило ее кровь заледенеть.

— …говорю вам, клянусь всеми богами, она девственница! — с жарким, маслянистым энтузиазмом доказывал один из них, беззубый и смуглый. — Можете сами проверить, если мне не верите!

— Да ну, бред, не может быть, — фыркнул другой, сплевывая на земляной пол. Похоже, девственница старше двадцати лет никак не укладывалась в его картину мира. — Наверняка какая-нибудь портовая девка, которую смыло за борт.

— Ты глаза разуй! Ты посмотри, какое роскошное тело! Ни единой мозоли на руках, кожа гладкая, мышцы крепкие. Точно не крестьянская девка и не рабыня! Я таких только во дворцах видел, когда мы грабили побережье…

Александра лежала с закрытыми глазами, переваривая эти слова, и чувствовала, как к горлу подкатывает желчь. Пока она валялась без памяти на песке, эти грязные, вонючие подонки щупали ее, лапали, разглядывали как кусок мяса на прилавке. Царица, перед которой падали ниц владыки Востока, сейчас чувствовала себя так, словно ее с головой вываляли в выгребной яме.

— О, смотрите-ка, очнулась наша морская нимфа, — осклабился беззубый, заметив, как дрогнули ее ресницы. — Ты кто такая, красавица, и откуда тебя волнами принесло?

Александра резко открыла глаза и попыталась выплюнуть в лицо этому ублюдку самую жестокую, ледяную угрозу, от которой обычно седели ее генералы. Но из пересохшего, сожженного солью горла вырвался лишь жалкий, сипящий хрип.

— Дайте ей воды, а то подохнет раньше времени, — скомандовал третий, рослый детина со сломанным носом. Очевидно, главарь.

Ей грубо ткнули в губы грязный кожаный бурдюк. Пока Александра жадно, давясь, глотала теплую, отдающую тиной воду, ее острый, тактический ум лихорадочно оценивал обстановку.

Это были не солдаты. Ни дисциплины, ни гербов. Бандиты. Работорговцы. Стервятники пустыни. И самое главное — они ее не узнали. Этим отбросам общества и в голову не могло прийти, что голая, избитая волнами девчонка на ливийском берегу — это Владычица Пепла, покорившая половину известного мира. Сейчас она должна быть максимально, дьявольски осторожна. Любая ошибка, любая царская спесь может привести к еще более чудовищному унижению, которое окажется в тысячу раз хуже смерти в бою.

Переведя дыхание, Александра опустила глаза, изображая испуг.

— Я… я жрица Артемиды, — хрипло, стараясь придать голосу дрожь, произнесла она. — Я плыла на торговом корабле из Кирены в Сицилию по срочным делам моего ордена. Мы попали в шторм… Корабль разбился. Если вы, добрые люди, поможете мне добраться обратно до храма в Кирене, мои сестры и верховные жрецы щедро, очень щедро вас вознаградят золотом.

В палатке повисла пауза. А затем головорезы оглушительно заржали.

— «Добрые люди», вы слышали?! — покатывался со смеху беззубый, похотливо потирая грязные руки и шагая к ней. — Жрица! Ну точно! Слушай, Клеон, давай бросим кости, кто попробует благодать Артемиды первым? Чур я!

Александра напряглась, готовясь вцепиться ему в горло зубами, если потребуется, но главарь со сломанным носом грубо отшвырнул беззубого в сторону.

— Остынь, идиот, и держи свой хер в штанах, — рявкнул он. — Ты вообще своими куриными мозгами представляешь, сколько золота мы выручим на невольничьем рынке Карфагена за настоящую, девственную жрицу? Тамошние купцы отвалят за такую диковинку целое состояние! Испортишь товар — я тебя самого на куски порежу.

Александра открыла рот, чтобы сказать, что в Кирене им заплатят больше, но главарь отвесил ей звонкую пощечину.

— Заткнись. Свяжите ее и кидайте к остальным. Выдвигаемся.

Ее руки грубо стянули жесткой конопляной веревкой. Двое бандитов подхватили царицу за плечи и ноги, выволокли из палатки на слепящее утреннее солнце и швырнули в деревянную повозку, закрытую тростниковой клеткой. Внутри уже жались друг к другу несколько изможденных, испуганных местных женщин. Повозка скрипнула и медленно покатилась по пыльной дороге.

Александра забилась в самый темный угол клетки, подтянув колени к подбородку. Ее колотило от пережитого шока и осознания реальности.

Она попала в руки к самым обычным, грязным работорговцам. Ее, македонскую царицу, везут на рынок, чтобы продать как скот. Она чувствовала себя богиней, которая с сияющих вершин Олимпа рухнула даже не на землю, а на самое темное, смердящее дно Тартара. Отправляясь на войну, Александра всегда была готова с достоинством погибнуть в бою или попасть в благородный плен к царям и полководцам вроде Гамилькара. Но такого она не могла вообразить даже в самых липких, бредовых кошмарах.

Она прижалась лбом к прутьям. Что может ее выдать? Ее разноцветные глаза. Гетерохромия Разрушительницы Азии известна повсюду, и если кто-то из пунийцев на рынке присмотрится… Александра осторожно дотронулась до своего лица и почувствовала жгучую боль. Правый глаз заплыл огромным, пульсирующим кровоподтеком — видимо, она ударилась об обломок мачты в воде. Глаз едва открывался. Это было спасением. У нее было в запасе несколько дней, пока не сойдет отек.

Снаружи донеслись пьяные голоса и грубый смех. Повозка остановилась. Двое бандитов подошли к клетке, выдернули за волосы одну из ливийских женщин и потащили ее за барханы. Вскоре оттуда донеслись сдавленные крики и плач.

Александра вжалась в угол, закрыла уши руками и зажмурилась, делая вид, что ее здесь нет. Она ничем не могла им помочь. Она не знала, как их утешить. Она была так же бессильна, как и они.

Под звуки чужого насилия мысли царицы внезапно, пугающе ясно обратились к прошлому. Она вспомнила десятки покоренных ею стран и городов. И впервые в жизни попыталась осознать: а что делали с местными женщинами ее собственные непобедимые солдаты, когда врывались в проломы стен? Птолемей, Клит, ее ветераны — они ведь тоже брали свою добычу. Она знала об этом, но это всегда оставалось где-то на периферии ее сознания, вне круга ее высоких имперских интересов. Это была просто «статистика войны».

Перед ее мысленным взором встало лицо Таис — надменной, красивой афинянки,