Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

и с шумом отхлебнуть. Совершенно идиотское хулиганство — то, что было уместно в доме купца, следом за хозяевами, совершенно не подходило чопорному дворянскому чаепитию. Но, может, хоть так вечно каменная морда Громова на миг озарится человеческим выражением?

Молчание затягивалось. Я не выдержала первой.

— Вы выбрали довольно странный предлог для беседы.

Он отставил чашку.

— Если бы я начал с того, что меня беспокоят слухи вокруг вас, согласились бы вы меня принять?

— Учитывая, кто спровоцировал своими действиями эти слухи, — не уверена.

— Вы сами их и спровоцировали, Дарья Захаровна.

Я медленно поставила чашку на стол: портить фарфор о голову постояльца было жаль. Но прежде, чем я успела огрызнуться, Громов добавил:

— И ваши пряники. Совершенно заслуженно, хочу отметить. — Он положил еще один пряник на свое блюдце. — Ваши лукошки и ваши еловые ветки, увешанные пряниками, — третий день город только о них и говорит.

— Именно этого я и добивалась.

— Вы стали заметны слишком быстро, чтобы это было для вас безопасно, — так же сухо ответил он.

Ну конечно. Ревизор. Глупо было бы полагать, что он не обратит внимания, не поймет, а поняв — не станет вмешиваться.

— Раздавать подарки, разумеется, не запрещено, особенно накануне солнцеворота, — продолжал он. — И от дамы, решившей, м-м-м… перестать быть тенью мужа и войти в свет самостоятельно, их ожидают. Ответные благодарности, конечно, тоже ожидаются. Но когда благодарность сопровождается просьбой прислать еще и всем известен точный эквивалент оказанной любезности в серебре, то любой здравомыслящий человек назовет это торговлей.

Я открыла рот и тут же закрыла. Это не Ветров, перед которым можно было бы разыграть дурочку. Громов продолжал:

— Пока все довольны, ваше дело останется милым обменом любезностями. Но вы не хуже меня знаете, что в городе есть как минимум один человек, который будет крайне недоволен вашим процветанием. А скорее всего, и не один. Вашего батюшку тут далеко не все вспоминают с восторгом.

— Полагаете, кто-нибудь донесет? — спросила я, хотя уже знала ответ и он мне не нравился.

— Как грубо, — ухмыльнулся он. — Кто-нибудь непременно вспомнит о своей гражданской совести, проявит заботу о казенном интересе и постарается защитить честное купечество от бесправной торговли, сообщив о нарушении законного порядка.

Я помолчала.

— Вы сейчас говорили так, будто уже читали донос.

— Я читал достаточно подобных бумаг, чтобы знать, как они пишутся.

Я вспомнила слова Егора Дмитриевича, как купцы стараются занизить размер своего капитала, потому что с него платится пошлина. Зная человеческую натуру, можно предположить, что в этой среде стучат друг на друга с упорством и целеустремленностью дятлов.

Чай вдруг показался безвкусным. Я поставила чашку на стол и посмотрела в окно. За стеклом, как назло, было пусто. Ни одной души благодарной публики, которая могла бы подтвердить: я проявляю чудеса самообладания, не пристукнув ревизора и даже не облив его чаем.

— Допустим, — сказала я. — Найдется человек с гражданской совестью, казенным интересом и избытком свободного времени, чтобы сообщить куда следует. Дальше что? Меня поведут на площадь, отнимут противень и публично разобьют пряник?

На самом деле я не собиралась увиливать от регистрации бизнеса или как он тут называется. Однако хотелось бы представлять все варианты.

22.2

— Дальше вас вызовут объясняться.

— За гостинцы? — все же попыталась прикинуться дурочкой я.

Громов поддерживать игру не стал.

— За торговлю без свидетельства. Вас попросят предъявить оное свидетельство, вы, разумеется, не сможете. Вам напомнят, кто именно разносил товар, кому именно и что вы получали деньги в качестве благодарности. Уверяю, осведомитель ничего не упустит.

— И что дальше? Велят перестать?

— В лучшем случае — да. До тех пор, пока вы не выправите себе надлежащее гильдейское свидетельство.

— А в худшем?

— В худшем сочтут, что вы уклонялись от положенного сбора. Тогда взыщут и сбор, и штраф.

Я отпила чай, давая себе секунду на размышление. Впрочем, смысла доказывать, что я не верблюд, не было — именно потому, что верблюд как раз был виден всем, кто не поленится не закрыть глаза.

— Вы правы, Петр Алексеевич. Я не собираюсь вечно прятаться за подарочными корзинами. Сегодня я как раз обсуждала этот вопрос с… людьми, сведущими в здешних порядках.

Громов чуть склонил голову набок, всем своим видом выражая вежливое, но сдержанное внимание.

— С Егором Дмитриевичем Толоконниковым, — уточнила я, скрывать это было незачем. — Он сказал то же самое, что и вы говорили не так давно: для моего дела вполне достаточно третьей гильдии. Капитал в пятьсот отрубов, пошлина восемь отрубов с небольшим, плюс подобающая благодарность чиновникам. Как только все отгуляют солнцеворот и присутственные места снова начнут работать, я пойду в управу и оформлю свидетельство. Так что ни один недоброжелатель не сможет обвинить меня в незаконном торге.

— Толоконников — человек сведущий, — подтвердил Громов. — По прежнему порядку он сказал верно.

Он взял еще один пряник, и я невольно задумалась, каково пряникоизмещение одного ревизора. Мотнула головой, заставляя себя вернуться к разговору.

— По прежнему порядку, — повторила я. Наконец до меня дошло. — Манифест государыни императрицы, под предлогом которого вы…

— Напросился на аудиенцию у вас, — без тени улыбки закончил Громов.

Он флегматично дожевал пряник. Поставил опустевшую чашку, сцепил пальцы.

— Государыня императрица изволила выпустить новый манифест об упорядочении торговли. Документ подписан, разослан по губерниям и вступит в законную силу сразу после солнцеворота. В том числе и в Комаринском уезде. Манифест призван упорядочить торговлю, закрыв прежние лазейки. Заниженные капиталы, с которых платят меньше, чем следует. Подставных купцов, через которых ведут дела люди, не желающие нести настоящую купеческую ответственность. Призван окоротить дворян, которые не гнушаются коммерцией…

— Вот же нехорошие люди, как они смеют хотеть заработать! — не удержалась я.

— Дворянин живет своей землей и доходом с нее, — просветил меня Громов. — Либо службой отечеству, но не коммерцией. Разумеется, любой имеет право продавать то, что производит на своей земле. Однако когда дворянин пытается одновременно и пользоваться привилегиями своего сословия, и присвоить себе возможности сословия податного — это уже бесчестие как оно есть. Манифест призван защитить честное купечество от подобных… людей и принести пользу казне.

— Превосходно, — фыркнула я. — Честь, порядок, польза казне. Не новый закон, а пряничный