Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

Я не доставил ему этой радости.

— Может, и медведь, — сказал я спокойно. — Может, и проснётся. Тогда и поглядим, у кого зубы крепче. Ты до того дня не доживёшь, так что не нужно тебе за нас печалиться.

Усмешка на разбитом лице дрогнула и сползла. Не того он ждал.

Я повернулся к Волку.

— Твой он, — сказал я просто. — Пора должок за переулок отдать.

Я этот долг отдавать не хотел сам — не из брезгливости, а просто незачем мне его кровь на руках, когда есть кому и без меня поработать. А Волку — в самый раз. Ему такое не в тягость, а в радость.

— Помню, — сказал Волк.

Он поднялся в лодке и перехватил топор поудобнее. Зуб вскинул на него глаза. Что-то хотел сказать, рот открыл — то ли проклясть, то ли всё ж таки взмолиться напоследок.

Не успел.

Волк ударил сверху вниз и всё кончилось. Зуб ткнулся лицом в дно лодки и затих. По доскам пошла тёмная лужа, смешалась с той водой, что он плеснул за борт, когда барахтался.

В лодке стало тихо. Только река шептала под сваями да наверху, в корчме, ещё возилась ватага.

Волк постоял над ним, потом сплюнул в воду.

— Долго ты ему жить дал, — проворчал он, обтирая топор о Зубову же рубаху. — Я б ещё там, в дыре, его уделал.

— Там бы он молчал, — сказал я. — А так — серебро отдал да про медведя своего напел. Мёртвый Зуб мне ничего бы не рассказал.

— Медведь твой, — Волк хмыкнул. — Брехня предсмертная. Со страху чего не наплетёшь.

— Может, и брехня. — Я не стал спорить, хотя сам так не думал, но Волку пока незачем забивать этим голову. Медведь, если он есть, придёт не завтра, а до завтра нам ещё надо вынести отсюда добычу, прибрать концы и уйти, пока город спит.

Зуба надо было спрятать. Не бросать же его тут, в лодке.

— Камень привяжи, — сказал я. — К ногам. И за борт его, под сваи. Пускай тут и ляжет, где сидел.

Волк сыскал в челне обрывок сети, примотал к Зубовым ногам пару камней потяжелее, которыми Зуб свою заначку притопил. Интересная вышла с этими камнями история. Потом приподнял тело за плечи, перевалил через борт. Чёрная вода приняла Зуба без всплеска. Булькнула, разошлась кругами и сомкнулась. Он ушёл вниз, в темноту, и не стало на реке больше никакого Зуба. Был пёс, что держал берег в страхе, — и нет его. Как и не было.

— Вот и весь сказ, — сказал Волк, глядя на расходящиеся круги. — Конец псу.

— Конец, — согласился я. — Пошли наверх. Поглядим, как там наши, да будем выбираться.

Наверх мы поднялись через тот же лаз.

Я выбрался первым, следом, кряхтя, влез Волк. В нос ударило кровью, пролитой брагой и тем тяжёлым духом, что стоит над всякой свежей бойней. Лучины ещё горели по стенам, и в их неровном свете я увидел дело рук своих.

Тела лежали так, как я и рисовал в голове пока мы сидели под полом. Кучей у двери, где их встретили щиты, и вдоль стен, куда расшвыряло остальных. Кто упал с болтом в груди, кто с проломленной головой. Довершали разгром опрокинутые лавки, разбитая посуда, лужи браги пополам с кровью. Зубова свора, что ещё час назад горланила тут песни, теперь упокоилась навсегда.

А мои стояли живые.

Я обвёл их глазами, пересчитал и будто гирю с сердца снял. Бугай тёр сбитые в кровь костяшки. У Клеща щит был иссечён ножами, а сам Клещ — целёхонек. Брага перевязывал руку лоскутом, Лыко держался за ушибленный бок, у Ворона над бровью набухала ссадина.

— Все целы? — спросил я негромко.

— Все, Кормчий, — отозвался Лыко с уважением в голосе. — Двоих поцарапали, и тех несильно. А ихних — всех положили. Ни один не ушёл.

— Не ушёл, — подтвердил я, а про себя добавил: один пробовал. Да не туда прыгнул.

Наш отряд становился всё более умелым и опасным, да и хорошая броня сыграла. Маловато только нас. Надо бы над этим потом подумать…

— Добычу собираем, — велел я, не давая им расслабиться. — Что путное есть — серебро, оружие доброе, припас — в мешки. Барахло не трогать, нам с собой возы не таскать.

Мешок с серебром Зуба я развязал, глянул мельком. Негусто. Горсть монет, несколько гривенных обломков, перстенёк, пара серёг — снятых, видать, с кого-то не по доброй воле. Невелика казна для того, кто держал берег. Оно и понятно, пёс жил с того, что хозяин с руки бросит. Жирные куски шли наверх, Ставру, а Зубу — кости да объедки.

Я завязал мешок. Невелика, а всё ж добыча. Самое главное сейчас было не серебро. Я этой ночью подтвердил имя Ставра, да узнал что над Ставром ещё кто-то есть.

Управились скоро. Мешки за плечи, тела оставили лежать как лежат. Лучины я велел погасить — не ровён час, займётся сухое дерево. В темноте «Бочка» стала просто чёрным сараем на сваях, каких по реке сотни. Мало ли что там, внутри. Ночью никто и не сунется.

Дверь, что Бугай высадил, мы приладили на место как могли — привалили, чтоб с виду стояла. Случайный глаз скользнёт и не зацепится, а к утру, когда найдут, так пускай находят. Перепились лихие люди, сцепились да и вырезали друг друга. Темна вода. Спросить не с кого.

Вышли порознь, как и пришли. Пятёрками уходили в разные проулки, чтоб не валить толпой. Я уходил последним, с Волком и Бесом.

Старые причалы спали. Туман натянуло с реки, он лёг по мосткам, и в нём тонули чёрные склады и скрывалась за спиной мёртвая корчма. Где-то брехнула собака и смолкла.

У выхода с причалов стоял Ратша, опершись на копьё, неподвижный, как столб. Он отвёл свой десяток, как и обещал, а сам встал тут — последним заслоном, чтоб ни одна лишняя душа не сунулась на причалы, пока мы делаем дело. Всё слышал, надо думать, но не двинулся.

Я поравнявшись с ним. Мы глядели друг на друга в темноте.

— Дело сделано, — сказал я тихо.

Ратша помолчал. Потом кивнул. Не было в этом кивке ни радости, ни торжества. Он только выдохнул, потому что с него, наконец, сняли давящую ношу.

— Доброе дело сделали. Паскуда эта житья людям не давала. Последнее обирала, девки молодые пропадали. Ступай, —