Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

тут им и доказательство в руки, чёрным по белому. Стали кричать. Долой, мол, гнать его, лишить слова! И ведь добились! Тут же, на месте, отняли у него слово на вече. Привилегии торговые — побоку. А к вечеру, сказывают, и двор его закроют, по описи всё перепишут. Конец боярину! Всё, лесной. Был Ставр — и нет Ставра. — Он торжествующе поднял кружку. — Снесли мы эту скалу. Вдвоём, считай. Ты да я.

Он стоял посреди горницы, раскрасневшийся, счастливый, и ждал, что я подниму свою кружку ему навстречу.

А я не поднял.

Я слушал его — и чем дальше слушал, тем больше понимал, что слишком ровно всё прошло. Слишком быстро пала скала, которую сносить надо было бы куда дольше и куда тяжелее.

Боярин не репа на грядке, чтоб его одним рывком из земли выдрать. У боярина корни. Родня, должники, прихвостни, своя свора крикунов на том же вече. Такого с одного захода не валят. За такого вступаются, тянут, мутят воду, требуют суда, разбирательства, выжидают в конце концов. А тут — поутру вынесли книгу, и к вечеру уже двор опечатан.

Слишком гладко.

— Грек, — сказал я, ставя нетронутую кружку на стол. — Сядь и расскажи ещё раз. Только теперь не про то, как ты рад, а про то, как всё было. По порядку, без пляски.

Улыбка на лице у старика дрогнула.

Грек неохотно сел на край лавки, всё ещё с остатком улыбки на губах — будто надеялся, что я брошу свою хмурь и всё-таки выпью с ним.

— Чего тебе ещё рассказать, лесной? — Он развёл руками. — Сказал же — повалили боярина. Чего ты ищешь, где не теряли?

— Сам пока не знаю, — ответил я честно. — Оттого и спрашиваю. Ты мне про радость не пой, ты мне ещё раз все подробно расскажи. Кто где стоял, кто что кричал. Все мелочи припомни до последней. Вот Завид вышел, книгу зачитал. А Ставр? Как он держался поначалу, до того, как имя его назвали?

Грек поскрёб бороду, припоминая.

— Да как… важно держался. Стоял в переднем ряду, со своими, руки в боки. Поначалу-то и в ус не дул. Слушал, как Завид по строчкам читает, и усмехался даже — пускай, мол, тявкает шавка торговая. Уверен был в себе боярин. Крепко уверен.

— А когда имя назвали?

— Вот тут его и проняло. — Грек оживился. — Побелел, я ж говорю. Закричал про поклёп, про подделку.

— И что свои? Те, с кем он в переднем ряду стоял, руки в боки? — Я подался вперёд. — Они за него вступились?

Грек открыл рот. И закрыл. Задумался впервые за наш разговор.

— Свои-то… — протянул он медленно. — А свои-то, знаешь… молчали. Стояли рядышком да молчали.

— Молчали, — повторил я. — Боярина, с которым они вместе пришли, при всём народе грязью мажут — а они молчат. Дальше.

Старик уже не улыбался. Он напрягся, заворошил в памяти, и видно было, как ему самому делается не по себе от того, что он выкапывает.

— А дальше… дальше, погоди-ка. — Он потёр лоб. — Дальше ведь не Завид его добивал. Завид-то своё откричал и стих. А как Ставр забился, заоправдывался — тут другие голоса пошли. Громче всех, лесной, орали-то… не купчишки наши. Бояре орали. Из переднего ряда. Те самые, что с ним же рядом и стояли.

— Что орали?

— Да то и орали. Долой, мол. Гнать со стыдом. Слова лишить. — Грек поднял на меня глаза, и в них уже не было хмеля. — Я-то, дурак, обрадовался. Вон, мол, как навалились, всем миром. А оно… — Он осёкся.

— А оно вон как, — закончил я за него.

Я встал, прошёлся из угла в угол. В голове складывалась мозайка, и картинка выходила скверная.

— Смотри, Грек, что получается. — Я говорил негромко, раскладывая ему ситуацию. — Ставр был силён. Сам же говоришь — важный, уверенный, со своими пришёл. У такого человека на вече должна быть опора. Должники, что ему обязаны. Родня. Те, кого он кормил, кому ход давал. Свора, что за него глотку рвать станет, чуть что. Так?

— Так, — выдавил старик.

— А вышло наоборот. Своя же свора его и затоптала. Те, кто рядом стоял, кто заодно с ним кормился, — они первыми и заорали против него громче остальных. — Я остановился над ним. — Не вступился за боярина никто из больших. Время не тянули, не потребовали суда. Враз сдали. Будто только того и ждали, чтоб от него избавиться.

Грек глядел на меня снизу вверх, и улыбки на лице у него не осталось вовсе.

— И вот чего я в толк не возьму, — сказал я тихо. — Почему? Почему сильного боярина свои же сдали в один день, без боя? Что за спешка такая — оттолкнуть его, отречься, поскорей закопать?

В горнице стало тихо. Где-то за стеной капала вода. Грек сидел, открыв рот, и я видел, как в нём проворачивается то же колесо, что уже провернулось во мне.

— Думай, Грек, — сказал я. — Ты тут полжизни прожил, ты их всех знаешь. Почему свои сдали Ставра?

Грек думал долго. Я не торопил — пусть сам дойдёт, своим умом.

Он сидел, шевелил губами, перебирал что-то в памяти. И вдруг я увидел, как меняется его лицо. Хмельная одурь сползла с его лица и на нем появилось понимание.

— Постой, — выговорил он медленно. — Постой-ка, лесной. Ты к чему клонишь? Что они… что бояре нарочно его сдали?

— Я ничего не клоню. Я спрашиваю. — Я сел напротив. — А ты отвечай, ты умный. Вот свалили вы со Завидом боярина книгой. В книге той что? Кто Ставру носил да сколько. Так?

— Так.

— А теперь думай дальше. Если по той книге начать копать всерьёз — кто платил, кому платил, куда серебро шло дальше, наверх, — что выкопаешь?

Грек побледнел.

— Что ниточка-то… — прошептал он. — Ниточка не на одном Ставре кончается. Тянется дальше.

— Вот. — Я кивнул. — Книга вскрыла гниль и всякий, кто в той гнили замазан, понял, если начнут трясти Ставра — вытрясут и его. Боярин-то засветился, на нём теперь клеймо. Держаться за него — значит самому под клеймо лезть. Вот они и не стали держаться за него, а наоборот заорали громче всех. Отсекли его от себя при всём народе. Боялись, как бы зараза с него на них не перекинулась.

— Отрубили руку… — Грек смотрел в стол. — Чтоб всё тело спасти.

— Отрубили руку, чтоб тело спасти, — повторил я. — Сами, своей рукой, поскорей, пока никто не разобрался, что рука-то с телом одна.

Старик сидел, обхватив себя за плечи. Хмель