Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

Я стоял в стороне, у крайних рядов, и глядел, как работает то, что мы затеяли. Важный и надутый, как индюк Гнус в чалме и полосатом халате восседал под навесом на стульчике. Хворого южного гостя он играл славно — сидел, обмахивался, цедил слова сквозь зубы, а Бес при нём вертелся приказчиком, толмачил, рядился и бил по рукам. Я к торгу не лез. Моё дело было стоять да приглядывать, чтоб всё шло по уму.

А шло оно по списку, что я написал ещё в Хлынове, у костра, и держал теперь в голове, пункт за пунктом. Не за бархатом мы пришли в Устье, не за шелками. За тем, чего в лесу не сыщешь и своими руками не скуёшь.

Главное в наших покупках было железо.

Бес торговал его у оружейного ряда, и торговалось оно тяжело. Железо на Руси — не репа, его пудами не гребут. Каждая полоса — это чьи-то недели у горна, угар да пот и скудный выход из руды. Оттого и цена кусачая. Купец, что держал ряд, отдавал товар со скрипом, взвешивал и ломил за гривенку столько, что у Беса вытягивалось лицо. Они рядились до хрипоты. Гнус под чалмой важно кивал — дозволяю, мол, бери.

Я глядел и считал в уме. Гора серебра Касима таяла на глазах, оседая у нас железом. Но иначе было нельзя. В Хлынове из этой полосы выйдут самострелы новые, жала для болтов, скобы, оковка — всё, что сильно улучшает жизнь.

Да, можно бы обходиться деревом и не тратить серебро на дорогое железо, но у нас мало времени до зимы это раз, а второе — мы не затем головами рискуем, чтобы на серебре сидеть и ни на что его не тратить. Хлынов должен жить хорошо, я так решил.

Уклад я велел брать особо. Сталь — не чета простому железу, она дороже втрое, и её мало. Микула, провожая нас, наказывал так: бери, Кормчий, уклад в брусках, не крицу сырую. Из бруска я тебе топор наварю, что сосну с маху берёт, а из крицы одна морока да потраченное время. Я наказ помнил. Бес выторговал десяток брусков и я сам их осмотрел, сам уложил в особый мешок. Настоящее богатство. За такие бруски иной мужик год бы спину гнул.

Инструмент брали уже по Дубининому наказу. Пилы продольные, двуручные, — без них Дубина грозился доски до самой зимы топором тесать. Скобели, тёсла, долота, буравы. Я добавил от себя зубила, клинья железные брёвна колоть да точильные камни — большой круг и оселки помельче. Без точила весь этот инструмент за неделю затупится.

— Лемеха гляди не забудь, — бросил я Бесу. — И серпы, косы — десятка по два. Весна на носу, а пахать да косить нечем.

Большие, медные котлы я выбирал сам — на общий котёл, полсотни ртов накормить, — и под мыловарню нужно было. Без котла мыла не сваришь, а мыло — наша личина и наш товар. Я простучал каждый котёл костяшками, послушал, нет ли трещины, и взял три самых больших. Дорого вышло, ну а медь везде дорогая, но без котлов всё дело встанет.

Еще мы взяли веревок. Из моей головы не выходила наша баржа и будущие баллисты, а значит и веревки в дело пойдут.

Живность тоже пока не трогали. Кур там, коз, свиней брать сейчас — последнее дело. Скотину возьмём после, перед самым отходом, в один день — загнали и отчалили.

И на струг мы пока вообще ничего не носили. Это я решил сразу.

Струг стоял у причала пустой, без нормальной охраны. Свали на него гору железа да меди — и что? Отвернёшься, а половину уже умыкнули. Причал чужой, ночью тут всякий шастает, на серебро да на железо охотников полон город. Нет уж.

Весь товар мы таскали в дом Третьяка.

Двор его мы сняли целиком, с домом и клетями, и платили щедро, чтоб Третьяк не любопытничал да язык за зубами держал. Вот туда, за крепкие ворота, под замок и сносили всё — мешок за мешком.

К полудню половина списка была закрыта.

Я стоял у Третьякова двора, глядел, как мужики заносят в клеть последние мешки, и думал не о товаре. Товар — дело наживное. Думал я о том, что увязли мы тут крепче, чем хотелось бы.

Уйти бы сейчас — догрузить струг да вниз по реке, покуда не очухался Глеб. Да только некуда нам уходить. Не с руки. Грек с купцами теперь повязаны с нами одной верёвкой: это они валили Ставра, это их медведь припомнит первыми. Бросим город — Грека с купцами вырежут в неделю, а с ними сгорит и грамота, без которой нам реки не видать. Останемся живы, да навек чужаками без хода в город.

Нет, бежать нельзя. Дело надо доводить до конца. Пока не поймём, что за сила встала за Ставром, и не решим, как с ней быть, — мы из Устья не ходоки.

Оттого мне и было неспокойно.

* * *

Стражник притёрся ко мне у хлебного ряда.

Я приглядывал за тем, как Брага с Вороном тащат к Третьякову двору котёл, и не сразу его приметил — стражник как стражник, в стёганке, при копье, каких на торгу десяток. Он встал рядом, у лотка, будто выбирал, и, не глядя на меня, заговорил тихо, одними губами.

— Не оборачивайся, тать. Слушай.

Голос был знакомый. Я скосил глаза — и узнал его. Это был один из Ратшиных, с причалов, что в ту ночь стоял у костра, когда мы приходили к десятнику.

— Слушаю.

— Ратша велел передать. — Стражник говорил быстро, не поднимая глаз от лотка. — Уходите. Нынче же, сей же час, бросайте всё да уходите. Заваруха пошла. Хозяева взбеленились.

— Какие хозяева?

— Сам знаешь какие. — Он поправил пояс, пальцы у него подрагивали. — Те, что выше бояр. Они, видать, смекнули, что неспроста всё в одну ночь прошло. Что рука чья-то. — Он сглотнул. — Подняли своих. Дружины боярские по городу пустили. Нашу стражу оттёрли, велели не лезть. Сами теперь рыщут.

Холодок прошёл у меня между лопаток. Вот то самое, чего я ждал с утра, чего нутром чуял за всем этим гладким везеньем.

— Кого ищут? — спросил я.

— Вас. — Стражник наконец глянул на меня. — Не вас именно, лиц-то не знают. Ищут тех, кто резал. Умелых бойцов, короче, а не голытьбу с ножами. Понимаешь? Ищут силу. А ваша охрана… — Он мотнул головой чуть заметно в сторону,