Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

— Город закрывают?

— Закрывают. К воротам гридней ставят, к причалам тоже. — Он слегка стукнул копьем о землю. — Всё. Сказал, что велено. Ратша вам долг отдал, мы в расчёте. Дальше сами. И вот тебе мой совет, лесной: грузитесь да бегите, покуда река открыта. Скоро поздно будет.

Он кивнул мне и растворился в гомоне торга.

Я стоял и думал.

Бежать. Складно стражник пел, да только не по нам та песня. Бежать — это не наш путь, не для того мы сюда шли. Полсписка не куплено — это раз. Грамоты от Грека нет — это два. А и было бы всё куплено — я бы всё одно не побежал, поджав хвост, бросив старика на расправу. Грека я не сдам. Не для того ночью кровь лили, чтоб теперь, чуть запахло палёным, кинуться наутёк.

Нет уж. Раз обложили — будем грызться.

Злость — она бодрит лучше браги. Подняли, значит, своих псов. Город закрывают. Ищут силу. Ну-ну. Поглядим, паскуды, чья возьмёт.

Только сперва надо понять, насколько туго затянули петлю.

Я поднял глаза и обвёл взглядом торг, а он переменился, покуда я торговал железо.

Я понял это не сразу — глаз привык за утро к одной картине, а её подменили. Обычной городской стражи, что с утра топталась у рядов больше не было. Её убрали, а на её место, меж возов и лотков, потекли другие.

Серьезные парни. Сытые, кряжистые, в добрых кольчугах. Шеломы начищены, топоры у поясов. Сразу видно ухоженное оружие, что в деле бывало не раз. Они шли по торгу не спеша, по-хозяйски, и толпа сама раздавалась перед ними, жалась к лоткам.

Боярские дружины, про которые шептал стражник.

Я стоял и глядел из-под бровей, как они работают. А работали они умело, не наобум. Двое-трое цеплялись к группам — где сбилось мужичьё покрепче, где блеснуло железо или говор чужой послышался. Заглядывали под полы кафтанов — нет ли оружия. Хватали за плечо, разворачивали, задавали вопросы. Купчишку какого-то притиснули к возу и шарили по поясу. Тот лепетал, тряс грамотами, кланялся. Его отпустили и пошли дальше.

Они искали, прочёсывали торг частым гребнем — и гребень тот неумолимо полз в нашу сторону.

Я скользнул взглядом по своим и внутренне напрягся.

Бугай торчал над толпой на голову, медведь медведем, и рядом с ним Клещ — такой же кабан. Волк стоял чуть поодаль, и страшный его топор был хоть и под полой, да выпирал так, что слепой углядит. Лыко, Ворон, Брага — все при оружии и с той повадкой, что выдаёт бойца за версту.

Стражник не соврал: на этакую охрану глянут первым делом. Богатый южный гость — это пускай, а вот десяток матёрых бойцов при нём, в одной куче, да ещё и в железе, — это для тех, кто ищет ночных умельцев, первая и сладкая зацепка.

Надо растащить эту кучу, пока она не бросилась в глаза.

Я отлепился от лотка и двинулся вразвалку к своим — не спеша, как ходит хозяйский человек по своим делам. Поравнялся с Волком, не глядя на него, бросил тихо, сквозь зубы:

— Не сбивайтесь в кучу. Разойдитесь по двое, по трое. Оружие глубже под полы и мордами не зыркайте — мы мирные, скучные. Касима грузим, и весь сказ.

Волк не дрогнул лицом, только зыркнул коротко и буркнул в ответ:

— Гридни.

— Гридни, — подтвердил я. — Боярские. Ищут нас. Передай по цепочке — держать личину, не дёргаться. Кто схватится за железо — всех нас подставит.

— Понял. — Волк отвалил в сторону, ленивым шагом, и пошёл меж мужиков, мимоходом роняя им словцо-другое. Куча на глазах редела, растекалась — двое к возу, трое к лотку, будто и не вместе они вовсе.

Я перевёл дух. Пока так.

Гнуса я отыскал глазами — он всё восседал под навесом, обмахивался, важничал, и Бес торчал при нём. Хорошо. Касим на месте, при деле. К нему и тянуть всё внимание нужно.

Я двинулся туда, к навесу, а краем глаза всё держал гридней — как они идут, ряд за рядом, всё ближе. Полтораста шагов, и доберутся до нас.

Успеть бы догрузить да оторваться. Может, и проскочим, хотя я в это не верил.

Не проскочили.

Последнюю партию бочонков со смолой да связку кож мужики катили к Третьякову двору, когда дорогу им заступили.

Десяток гридней вырос будто из-под земли. Только что шли вдоль рядов, прочёсывали — и вдруг слаженно перетекли наперерез, отрезали дорогу к воротам. Встали стеной.

Гнус-Касим, что шёл впереди, важничая, едва не ткнулся в них пузом. Осёкся, попятился. Бес тут же возник у его плеча.

Я подошёл сбоку и встал так, чтоб видеть всех — и гридней, и своих. Своих я приметил краем глаза: рассыпались, как велено, да только подобрались. Волк замер у воза, и рука его уже лежала на топоре. Бугай развернулся плечом. Ворон бочком сместился за спины гридням.

Старший у гридней шагнул вперёд.

Я его сразу вычислил — по повадке. Матёрый. Не молодой задира, что лезет грудью, а битый волк, из тех, кто командует и кому привычно подчиняются. Он не спеша оглядел нас. Гнуса в чалме, Беса, потом скользнул по охране, по Бугаю, по Волку. Взгляд у него был оценивающий, нехороший. Он видел то же, что увидел бы я на его месте: больно крепкая дружина для мирного купчишки.

— Богатый гость, — проговорил он наконец, с ленцой и с той спесью, что даётся службой при больших людях. — И охрана у тебя справная. Сталью звенит за версту.

Он сделал ещё шаг. Положил руку на топор.

— А нынче ночью в городе лихие люди резали честной народ. Целую корчму вырезали, со всеми, кто там был. Умельцы, видать. Не голытьба.

Он перевёл глаза на меня. Потом на Волка и задержался на Волке — на его выпирающем под полой топоре. Он почуял готовность убивать, что от Волка перла, как жар от горна.

— Сдаётся мне, надо бы вас проверить, гости южные, — сказал старший. — И струг ваш досмотреть. — Уголок рта у него дёрнулся. — Кто такие? Кому служите?

Тишина повисла на один удар сердца.

Я скосил глаза на Волка. Он на меня. Я видел, как напряглась его рука под полой, как поплыл по лицу тот знакомый зимний холодок, что находил на него перед дракой. Один мой кивок — он рубанёт первым,