Я - Красный сын - Николай Миронов

всё равно ослабил хватку и наконец отпустил его. Он с глухим хлопком упал в снег, даже не пытаясь сопротивляться. Значит, расклад оценил правильно. Или сил действительно уже не осталось.

— Почему не ушёл дальше? — задал я уже другой вопрос. — Судя по тому, что я видел, лес в пару десятков километров — для тебя не проблема. Полковник предпочёл перекрыть объект и пока не гнать людей в чащу, но не думаешь же ты, что тебя оставят в покое?

Он помолчал, потом ответил коротко:

— Кровь... Verstehen?

— Значит, всё-таки вампир, — кивнул я. Интерес мой заметно вырос. Не каждый день находишь «Дракулу» в советской глуши. — Как давно тебя кормили?

— Я... не помнить... слишком давно.

Это он выговорил быстро. Голод всегда делает правду проще. Может, если покормить как следует, заговорит на чистом русском?

— Но ты не стал атаковать людей и не попытался кого-то поймать уже в лесу. Почему?

— Da war nicht... время... Я... хотеть сбежать... Теперь... я совсем засыпать.

Вот и вся вампирская романтика. Просто хищник, которого посадили на голодный режим, а потом вынудили делать марш-бросок. Он использовал остатки сил на побег и теперь плёлся на грани, не в силах даже поймать белку. Странно было только одно: у периметра он не стал пить убитого. Значит, либо времени не хватило, либо мёртвая кровь не работала как надо.

Я чуть отступил, убирая давление. Впрочем, это не означало, что я не мог бы мгновенно свернуть ему шею.

— Ха-а... — вампир тут же выдохнул, словно только сейчас понял, что я не собираюсь ломать его о камень прямо здесь.

Я ещё раз быстро прослушал лес. В стороне, за низиной, билось одно ровное сердце. Мелкое. Живое и тёплое. Сгодится.

Вместо слов я сделал шаг в сторону и через секунду вернулся уже с белым зверьком в руке. Заяц дёргался, бил задними лапами воздух, но вырваться, конечно, не мог.

Лицо вампира изменилось сразу. Впервые на нём вместо голодной апатии и безразличия проступило искреннее удивление.

— Geschwind, — выдавил он.

— Не так уж и быстро, — спокойно ответил я и свернул зайцу шею одним движением. — Но тебе точно не сбежать. Verstehen?

Я бросил тёплую тушку ему под ноги.

Просить не пришлось.

Он опустился в снег резко, но без звериной истерики. Наоборот — почти деловито, как человек, который слишком давно знает цену времени и не тратит его на лишние движения. Сначала артерия. Потом уже всё остальное.

Раздался сухой, неприятный хруст мелких костей.

Я не мешал. Просто стоял рядом и наблюдал. Признаюсь, всё это было очень интересно. Впервые в жизни я встречал кого-то сверхъестественного. Кроме себя, разумеется.

Сначала вампир выглядел всё так же скверно. Но стоило крови попасть внутрь, как перемены пошли почти сразу.

В тепловом зрении он начал светлеть.

Не так, как человек после нагрузки. Скорее, как машина, в которую после долгого простоя наконец пустили ток. Тёмный, почти мёртвый силуэт сперва дал слабую неровную вспышку в груди, потом тепло тонкими, рваными ручьями побежало по рукам, по шее, по лицу. Холодное, почти погасшее тело медленно вспоминало, что такое жизнь.

«Впечатляет».

В тот момент я чувствовал себя учёным, открывшим давно вымерший вид.

Вопрос в том, как это использовать в будущем.

Через несколько секунд дрожь в пальцах вампира почти исчезла. Плечи, до этого висевшие так, словно суставы вот-вот разойдутся, постепенно поднялись. Шея перестала безвольно клониться вперёд. Лицо всё ещё оставалось мертвенно бледным, но серый, пепельный оттенок начал уходить. Под глазами по-прежнему лежали глубокие тени, однако сами глаза уже не были пустыми. В них снова появилась осмысленность.

Удивительно, но за пару мгновений он начал напоминать обычного человека.

— Хр-ра…!

Он на секунду оторвался от туши, сделал короткий, хриплый вдох, будто прогоняя через себя первую волну тепла, и тут же вернулся к еде. На этот раз движения были ещё ровнее. Увереннее. Организм, ещё минуту назад едва державшийся на ногах, начал спешно латать самое срочное.

Я видел, как стягивается надорванная мышца в плече. Не затягивается полностью — всё же заяц точно не входил в его основной рацион, — однако края повреждения перестали расходиться. Тонкие трещины на губах потемнели, потом начали закрываться. Даже кожа на пальцах перестала выглядеть такой сухой, будто он неделю лежал в извести.

Глотки стали реже. Потом стихли совсем.

— Ха-а...

Он не бросил обглоданную тушку. Наоборот, замер над ней на несколько секунд, будто прислушиваясь к себе изнутри и проверяя, насколько далеко получилось отойти от края. Только после этого он медленно выпрямился. И поднял на меня свои пронзительные глаза.

И вот это изменение понравилось мне меньше всего.

Голодная апатия исчезла. Вместо неё вернулся разум. Но явно не человеческий.

— Лучше, — хрипло сказал он, и голос у него теперь звучал заметно чище. Всё ещё скрипуче, всё ещё с надломом, но уже без той пустоты, которая была раньше.

Я скользнул взглядом по маленькой тушке у его ног.

— Ненадолго, — ответил я. На одном зайце далеко не убежишь.

Угол его рта едва заметно дёрнулся.

— Ты прав... Но... Этого ты и хотеть?

В точку.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он моргнул медленно, как человек, давно отвыкший представляться.

— Ганс... Vermutlich. Так... меня звать, когда-то.

Я наблюдал за каждым его движением, медленно задавая вопросы.

— Как ты оказался в том ящике, Ганс?

— Mich... поймать, — выдавил он после короткой паузы.

— Кто? Нацисты?

Он медленно кивнул.

— Ja... Но потом... забрать... красные.

— Они ставили на тебе эксперименты?

На этот раз в его взгляде мелькнуло раздражение. Не на вопрос — на саму постановку.

— Nein... Мы не крысы... — он поморщился, подбирая русское слово. — Чистая кровь.

— Чистая кровь? Сильно сказано. И что это значит?

Он тяжело сглотнул, а затем наконец отвёл взгляд от мёртвой туши.

— Es gibt... старшая. И... младшая. Рождённые. Geändert. Не лаборатория...

Я кивнул. Уже лучше. Если коротко — существуют младшие и старшие линии, а также рождённые и обращённые. Но все они не жертвы эксперимента.

— Так тебя обратили?

— Ja...

— Как давно?

Он криво усмехнулся.

— Vor sehr langer Zeit. (Очень давно).

— Сколько тебе лет?

— Устать... говорить... нет сути... — он поднял взгляд на меня и прохрипел: — Du? Ты... не человек... Wer?

Кто я?

Хороший вопрос. Но