Костер и Саламандра. Книга 3 - Максим Андреевич Далин

Прикоснулась, конечно, не телесно, так что не запах остался, – но то, что осталось, моя собака как раз чуяла лучше всего. Я просто не сомневалась, что всё получится.

Тяпка чихнула и тихонько, глухо зарычала.

– Ты чуешь, да? – спросила я в самое замшевое ухо. – Чуешь его?

Она сама потянулась нюхать, но опять чихнула – и злобно залаяла, повернув морду вперёд. Туда, к хуторам.

– Видишь? – сказала я Майру. – Она чует гада. Мы поехали.

– Помоги вам Господь, – сказал Майр. – Будьте осторожны, ради всего святого.

Кавалеристы молча, печально смотрели на нас. Ильк помог мне подняться в седло. Тяпка пританцовывала вокруг, приседая на передние лапы, звала нас вперёд.

– Ищи, – сказала я. – Ищи его, Тяпочка!

Ну, она была златолесская борзая. Она рванула вперёд так, что и костяшке пришлось поднажать, чтобы угнаться за моей собакой. Любила она побегать, Тяпка, а удавалось от души поноситься не так уж часто…

И охоту, даже вот такую охоту, она, похоже, тоже любила.

Просёлок вёл как раз куда надо – и Тяпка неслась прямо по нему. Вскоре лес по обочинам сперва потемнел, а потом начал потихоньку светлеть снова – и мрачная хвойная чащоба уже перед самым хутором превратилась в весёленькую рощицу из ясеней и ещё каких-то деревьев с листьями-лапками, которые не росли у нас на побережье. Вокруг было очень тихо и пустынно, даже птиц я почти не слышала, только ярко светило солнце и блестела зелень. У самых хуторов лес вдруг расступился, как театральные кулисы, дорога пошла немного вниз – и в этой самой низине стояли брошенные дома.

То есть те, что считались брошенными. У меня волоски на руках встали дыбом от нестерпимого контраста этого яркого солнечного света, беззащитных домишек, заросших кустами сирени и купами цветов, – и того кошмара, который притаился за всем этим.

Тяпка замедлила шаг, потом остановилась у ног Шкилета и подняла голову – смотрела на меня. Ильк спешился и придержал мне стремя: начиналась самая наша работа.

Тяпка стояла и рычала еле слышно. Приподняла переднюю лапу, как легавая собака, которая делает стойку, нацелила нос на беленький домик под красной черепичной крышей.

– Какая умная со… – начал Ильк, но я мотнула головой и прижала палец к губам.

Он понял, скинул с плеча винтовку, лязгнул затвором и пошёл за мной, стараясь ступать потише.

– Ищи, Тяпочка, – шепнула я одними губами.

Ощущение было такое, будто я стою совершенно голая посреди балагана, а вокруг полно лохов, только не простых, а отборной уличной мрази. Я впрямь чувствовала их всюду, у меня было такое чувство, что они нервничают, пытаются понять, что в обстановке изменилось, – и не могут, и это их злит и напрягает. Но приказа нападать им не дают.

Если Ильк прав, успокаивала я себя, то и не дадут.

Спокойно, Клешня, спокойно. Лох как лох, будь он хоть семи пядей во лбу. Мы его надуем.

А Тяпка не кинулась. Она мучительно, еле переступая, протягивая нос вперёд, вся вытянувшись, еле брела к этому дому. И я уже подошла достаточно, чтобы дом заполыхал внутри меня ослепительным чёрным жаром, – не знаю, какими словами это ещё можно описать.

Он был не мне чета, тот, кто в этом доме сидел!

Я была маленькая девочка, а он… мне он представился штормовой волной, которая смоет и покатится дальше, кошмарной и безжалостной силой. Я шла к настежь открытому, но завешенному шторкой низкому окошку дома, выходящему на широкий пустой двор, и с мучительной ясностью понимала, что он подходит к этому же окошку с другой стороны. Вот сейчас он отдёрнет миленькую шторку, вышитую розовыми цветочками, мы увидим друг друга практически глаза в глаза…

И конец мне.

Я не знала, что делать.

Я шла так же медленно, как Тяпка, еле переставляя чугунные ноги, перебирая про себя виды звёзд, щитов, охранных молитв, и всё это было как девчоночий кружевной зонтик, когда надо как-то укрыться от надвигающейся волны высотой с дом.

Тот за окном – он не того калибра фигура был. И сейчас он уже понял, кто именно его навестил: на таком мизерном расстоянии, с его возможностями – какая маленькая и светленькая безделушка может меня прикрыть?

Последний шаг я сделала, уже слыша его последний шаг там, за стеной. И по карнизу свистнула штора. И в этот миг случилось нечто фантастически быстрое и фантастически непонятное: что-то мелькнуло мимо меня, кто-то ахнул или вскрикнул – и рухнуло тело, и всё это одновременно. И напряжение пропало мигом, будто кто свечу задул.

И Тяпка залаяла, то ли злобно, то ли радостно – упёрлась лапами в стену и лаяла в окно.

– Пойдёмте в дом, леди, – сказал Ильк. – Поглядим, что как.

Я оглянулась на него.

Он стирал кровь со штыка пучком сочной травы. И до меня дошло.

– Нет, Ильк, – сказала я. – Ты будешь здесь, брат. Пока он был живой – ты мог, а сейчас уже не сможешь. Сейчас – это моё дело.

И свистнула Тяпку, а потом дёрнула дверь.

Дверь не подалась. И Ильк без слова высадил её плечом и распахнул дурацким и галантным жестом:

– Леди?

– Здесь стой, – сказала я раздражённо. – И следи. Позовёшь, если что.

И вошла внутрь.

Тяпка проскочила в дверь вперёд меня – и через миг я услышала её злобное рычание. И сама вбежала в дом через маленькие сени – быстрее, чем хотела.

Успела только отметить, что запах совершенно ненормальный. Не должно так пахнуть в таком домике. Тут должно пахнуть травником, пирогами, старым деревом, керосином, дымом и немного кошками, а пахло – падалью и какими-то алхимическими реактивами. И серой.

Это был уже не дом, а лаборатория. Причём не столько некроманта, сколько алхимика и чернокнижника.

И Тяпка с рычанием яростно мотала какую-то мелкую нежить. Клочья второй, наверное такой же, уже таяли на полу – этакие ошмётки чёрного тумана, бесплотной сажи. А посреди комнаты, напротив окна, лежал наш враг.

Я восхитилась, как Ильк… Он ударил штыком гада в глаз, с такой силой, что даже треснула надбровная дуга. Штык, наверное, череп почти насквозь прошёл. Ильк очень здраво рассудил, что умереть гад должен как можно быстрее, чтобы не успел даже охнуть, – ну и выбрал идеальный способ.

Так что по лицу трупа уже ничего нельзя было сказать. Во-первых, оно было залито кровью, во‐вторых, в трупе, видимо, ещё много всего оставалось, потому что он почернел, распух и шевелился. И я скинула каску и плащ-палатку, чтобы не мешали, резанула своим ножом клешню