Системный Кузнец XII - Ярослав Мечников

Вальмонте кашлянул, оглянулся по сторонам. Зевак в улочке прибавилось, наверху заплакал ребёнок, ниже у поворота загудели мужские голоса. Магистр шагнул ко мне, придержал за плечо и заговорил вполголоса.

— Не дёргайся, парень. Спокойно. — Повернулся к Октавио: — Магистр, возьмите старика в лазарет. Этого рыжего вашего к нему и приставьте. Он сейчас в зале с алхимиками никому не нужен, его туда и не подпустят по молодости. Пусть займётся делом. А я в долгу не останусь, считайте это моей личной просьбой. Если северная зараза у нас и в самом деле какая-то новая, лучше распознать её на одном случае, чем потом на десяти. Это и вам в записи польза, и нам всем спокойнее.

Октавио кивнул сухо.

— Хорошо. Дойду до Цитадели, пошлю людей. Старика заберут в лазарет, к нему приставлю ученика. Если случай покажется ему сложным сверх его разумения, отрядим кого постарше. Большего не обещаю, Кай. Хворь незнакомая, и ни за выживание, ни за способ лечения никто не поручится.

— Этого довольно, мастер Октавио. Благодарю. И вам, магистр.

Вальмонте кивнул.

— Топай, парень. Работа не ждёт.

Я кивнул обоим и пошёл обратно.

По пути голову занимало одно — сколько ни строй из себя независимого, всё равно в нужный час идёшь и просишь у тех, кто выше. Кланяешься, подбираешь слова, ищешь те, что упадут в правильное место. На секунду пожалел, что не лекарь, что в моих руках с виду много, а в этом конкретном вопросе ровно ничего: молот лежит, наковальня готова, угли горячие, а с тюфяком в комнате я бессилен, как любой мужик, который смотрит на больного и не знает, в какую сторону шевельнуться.

Ладно. За спрос денег не берут. Главное, чтоб Алекса прислали — этот парень с того конца ниточки потянет, я в нём уверен. В Алекса я и правда верил больше, чем в любого здешнего лекаря, потому что знал, как он работает: возьмётся — будет рыться, как крот в земле, пока не нащупает корень. Спать перестанет, есть забудет. Из этого крота когда-нибудь выйдет великий целитель.

У двери я постоял секунду, отдышался и вошёл.

Гуннар лежал в той же позе, в какой я его оставил — на боку, ноги поджаты, голова откинута. Глаза открыты, смотрят в одну точку над балкой. Грудь поднималась раз в десять-двенадцать секунд, и почти сразу опадала. Пот на лбу подсох тонкой соляной дорожкой. Тёмные жилы на шее не пульсировали, а стояли ровными шнурами, и это казалось страшнее, чем когда они ходили.

Я опустился на табурет рядом и положил пальцы старику на запястье. Сердце под кожей толкнулось, замолчало, толкнулось снова. Ритм неровный.

— Мастер Гуннар?

Сказал тихо, сам не понимая, зачем: ни ресница, ни уголок рта не дрогнули.

Просидел минут пять. Один раз показалось, что пауза между вдохами затянулась, и в горле встал ком, но потом грудь снова поднялась.

Поднялся. Тяжело, оказывается, когда сделать ничего не можешь, а сидеть надо.

В кузне Ульф стоял у наковальни, лицом к двери, чуть боком, как я ему и велел — охранял в буквальном смысле.

— Кай! Гуннар как, живой?

— Живой, старина. Лежит без памяти. Сейчас придут люди из Цитадели, заберут его в лазарет. Алекса к нему приставят.

— Алекс хороший. Алекс умеет.

— Слушай. Пока не пришли — посиди с ним. Смотри, чтоб дышал. Если перестанет или захрипит совсем нехорошо, зови меня сразу.

Великан подумал, потёр щёку огромной ладонью.

— А ты?

— Начну работу. Времени нет, у постели сидеть не могу. Ты мне нужен будешь, но позже.

— Ладно, — кивнул он твёрдо. — Ульф посидит. Кай работай.

Я хлопнул его по лопатке. Великан пригнулся под притолокой и ушёл в дом.

Минуту я простоял один. Перевёл дух.

В голове сидел старик с открытыми глазами и не отпускал, но и держаться за это сейчас права у меня не было. Двадцать болтов, ночь работы, ещё одна, ещё одна. Левиафан в бухте, Сольфар под горой, Эйра неизвестно где. Если провалюсь в жалость к одному человеку — провалю всё остальное, и Гуннару от этого тоже легче не станет.

Перебрал болванки. Десять штук дикого каменного железа, десять обычного, высшей пробы. Взвесил в ладони сначала одну, потом другую. Дикое тяжелее, плотнее, отдавало в руку глухим, а обычное звенело чище, но было послушнее.

Решение пришло само. Первый болт — из дикого, второй — из обычного. Положу рядом, сравню, как примут кварц и амальгаму. По двум пробам станет ясно, что годится в основу партии, а что в запас.

Выбрал дикую болванку почище, без видимых жилок и трещин по поверхности, и положил на чистый край верстака. Взял из мешка пригоршню звенящего дуба, уложил по дну горна ровным слоем, утоптал ладонью. Добавил ещё.

Поднял правую руку. В Нижнем Котле шевельнулась тёплая тяжесть. Вдохнул из неё, направил поток вверх по руке в кисть. Ладонь налилась жаром, по коже выступила тонкая красная сетка, какая проступает при чистом Ян.

Поднёс ладонь к углям. Открыл.

Огненная Ци хлынула из ладони раскалённым воздухом такой плотности, что угли подо мной зашипели. Через секунду пошёл красный, потом оранжевый, потом по сердцевине кладки перевалил в белый. Жар ударил в лицо. Закрыл подачу и опустил руку. Угли горели глубоким ровным цветом, дуб взялся быстро, без сосновых рывков и стрельбы.

Дёрнул рычаг мехов. Кожа хрустнула, втянула воздух и выдохнула в подовое отверстие. По углям прокатилась волна, на мгновение жар поднялся, потом снова сел. Ещё раз, ещё. Кузня наполнилась сухим теплом.

На верстаке проснулся зверёк. Поднял мордочку, потянулся, треснул довольно. Огоньки на шерсти запульсировали в такт жару.

Я снял с крюка фартук Гуннара, пропахший углем и старым потом, накинул через голову, завязал ремни. Подцепил болванку клещами, занёс над углями и положил на ту полосу жара, где металл прогревается ровно со всех сторон.

Тёмно-вишнёвый. Светлее. Светлее. Когда болванка взяла тот ровный оранжевый с золотистым отливом по рёбрам, который я искал, перенёс на наковальню.

Зверек соскочил с верстака на пол и засеменил вокруг — близко к раскалённому железу не подошёл, но и не отступил, как сделал бы любой нормальный зверь. Уселся напротив наковальни, обвил себя хвостом и уставился на меня круглыми глазёнками. Ждал зрелища как будто.

Молот я выбрал средний — тяжёлый одному не размахать, как ни крути, даже с закалкой. Перед глазами поплыла геометрия болта по чертежу — длина в три локтя, гранёное тело, четырёхгранный наконечник с плавным переходом,