Молот Пограничья. Книга V - Валерий Пылаев

Уже неплохо — теперь самое время подать пример.

— За мной! — Я рванул вперед, расстегивая кобуру на боку. — Орудия, картечницы — заряжай!

Гридням объяснять не пришлось — они тут же помчались следом, стреляя на ходу. Через мгновение к ним присоединялись и солдаты: сначала один, потом второй, а за ними сразу трое бойцов развернулись обратно к озеру и принялись садить по упырям пулю за пулей. И когда я поднял из пепла Буровина знамя, где-то на стене снова ударила пушка.

Сине-зеленое полотнище заплясало на ветру, вздымаясь над развалинами башни и распростертой на берегу тушей мамонта. Среди тел, которые еще недавно были живыми — и тех, кто пришел сюда уже бездыханной тварью. Среди камней полуразрушенной стены и копощащихся вокруг тощих силуэтов. В самом опасном месте.

Так, где ему и полагалось находиться.

— Все ко мне! — Я свободной рукой достал из кобуры револьвер. — Не подпускайте их ближе! Из всего, что есть — огонь!

Когда-то мой голос поднимал в бой даже мертвых. Сейчас — только тех, кто еще дышал и мог держать в руках оружие, но все они до единого готовились защищать крепость. Штуцера сердито загрохотали на стенах, и вокруг замелькали фигуры в бушлатах. А потом ожила и картечница. Может, Урусов был и не самым отважным командиром, драться он умел, как положено: подбежал, с грохотом опустил тяжелую железку на невесть откуда взявшийся ящик — и принялся строчить короткими очередями, превращая тварей в промерзший фарш.

Я тоже выстрелил. Револьвер дернулся, выплевывая огонь, и голова одного из упырей разлетелась, как гнилой арбуз. За ним свалился второй, потом третий… Барабан стремительно пустел, маны не осталось даже на самое простенькое заклинание, но теперь это было уже не важно.

Плевать, как меня называли раньше и какие силы мне служили — сейчас хватит и тех, что есть под рукой. Я — князь Игорь Костров. Со мной меч и мои люди. За спиной — крепость и город, которые мы поклялись защитить. А значит, твари уберутся обратно обратно в Тайгу — или все подохнут здесь.

Второй раз, третий, десятый — столько, сколько потребуется!

— Вот так! — Я поймал на мушку очередного зубастого уродца. — Прикончите их всех, судари!

Когда упырь в двух десятках шагов вдруг разлетелся на куски, на мгновение показалось, что вместо последнего патрона в револьвере оказался снаряд от пушки. Раздался грохот, земля под ногами вздрогнула, и берег в полусотне шагов от развалин башни вспыхнул. Будто прямо из снега, мерзлой земли и камней вдруг выросли и огненные цветы — такие яркие, что становилось больно глазам. Они распускались сияющими бутонами, и тощие угловатые фигуры таяли в их свете, одна за другой оседая бесформенными огарками.

Пламя прошло от стен крепости по льду Ладоги и устремилось в сторону Тайги — но и там не остановилось, а рвануло дальше в лес, превращая в труху могучие сосны.

Словно само небо вдруг решило обрушить на упырей всю свою ярость.

— Вот там… Смотрите, ваше сиятельство! Смотрите!

Жихарь опустил штуцер и, задрав голову, вытянул руку вверх. Туда, где среди густых седых облаков уже проступал вытянутый громадный силуэт. Поблескивающая металлом обшивки толстая сигара в две-три сотни метров длиной вальяжно опускалась, продолжая поливать колдовским огнем берег вдалеке.

— Дирижабль… — пробормотал Аскольд. — Ну ничего себе!

— Пришли все-таки… Наши пришли! — Жихарь сорвал с головы шапку и принялся размахивать ей из стороны в сторону. — Э-э-эй! А ну-ка всыпьте этим зубастым, как следует!

Москва явилась на помощь. Пускай чуть позже, чем мне бы хотелось, но отправила к Пограничью боевую машину, несущую в стальном брюхе магов такого ранга, что даже Белозерский по сравнению с ними показался бы в лучшем случае талантливым новичком.

И не только их. Дирижабль выпустил разом с полдюжины длинных канатов, но не успели они коснуться соседней башни, как на боку гондолы распахнулся… нет, даже не люк — скорее ворота — и в проеме показались несколько фигур.

Слишком больших и массивных, чтобы принадлежать людям. Доспехи волотов блестели сталью и золотом, но даже среди них выделялся один: еще крупнее остальных, чуть ли не в четыре с лишним метра высотой, с двуглавым имперским орлом на кирасе.

От него даже на расстоянии в полторы сотни шагов веяло такой мощью, что она сама по себе, без всяких заклинаний могла спалить упырей дотла. И пусть под гигантской броней скрывался простой смертный, а не божество, я на мгновение вдруг почувствовал, будто меня и уцелевших бойцов вокруг осторожно накрыли невидимые теплые ладони.

Не человека. Кого-то неизмеримо большего. Ожившего воплощения державы — настолько огромной, что все Пограничье на ее карте было лишь крохотной тонкой полоской.

— Поздравляю, ваше сиятельство. Вы настоящий герой!

Затвор фотоаппарата щелкнул совсем близко, и глаза обожгло вспышкой. Я мог только догадываться, как девчонка — та самая, рыжая в меховой шапке — успела добраться сюда от укреплений новгородцев на том берегу.

— Надеюсь, вы готовы поприветствовать его величество? — поинтересовалась госпожа репортер, снова наводя объектив. — Уверена, он пожелает увидеть вас лично.

— Разумеется, сударыня. Только чуть позже… если позволите.

Ну не мог же я сказать ей, что если отпущу знамя — тут же свалюсь от усталости.

Эпилог

Его сиятельство граф был недоволен — и еще как недоволен! Когда уже третий десяток лет вынужден быть режиссером представлений, которые знать и особы императорских кровей устраивают на потеху придирчивой столичной публике, поневоле привыкаешь к мысли, что люди — порой даже самые талантливые и могущественные — лишь марионетки. Чьи руки, ноги и умы привязаны к невидимым ниточкам, что тянутся к пальцам кукловода.

И тем обиднее понимать, что одна из марионеток вдруг сорвалась с привязи, послала к черту прописанный до мелочей сценарий — пожалуй, самый изящный и совершенных из тех, что графу случалось придумывать — и принялась отплясывать, как ей угодно.

Его, Михаила Федоровича Шереметева, бессменного главу Московского телеграфного агентства, заткнул за пояс какой-то мальчишка!

Впрочем, может, дело было не только в неудаче, а в жутком трескучем морозе, который опустился на город к ночи. В выделенных высочайшим гостям апартаментах топили, как положено, но холод все равно пробирался внутрь. Просачивался сквозь тончайшие щели в оконных рамах, полз по полу, карабкался вверх по обивке дивана и в конце концов забирался под одежду липкими ледяными пальцами. И прогнать его не мог ли ни камин с весело потрескивающими сосновыми поленьями, ни горячий чай, на даже коньяк —