Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

Петр Иванович тяжело поднялся со своего стула. Он подошел к столу Морозова, опираясь суковатыми пальцами на столешницу. Ветеран долго, прищурившись, смотрел на тетрадный листок. Для него эти ромбики и стрелочки были программной абракадаброй, но он умел читать чертежи. А этот лист был именно эталонным инженерным чертежом — строгим, не терпящим двусмысленностей.

— Школьник, говорите? — басом спросил старый инженер.

— Костя Макаров, — ответил Морозов, аккуратно забирая лист у Громова. — Судя по адресу — Урал. Он претендент на одну из пяти призовых машин. И он ее получит.

В глазах Петра Ивановича глухое раздражение от сортировки писем сменилось тяжелым уважением. Тем самым уважением, которое советский мастер испытывает к таланту.

— Выходит, он ни разу в жизни не сидел за живой ЭВМ, — констатировал ветеран, качая головой. — Писал вслепую. Выстроил такую сложнейшую логику исключительно в уме, вообще без привязки к железу, оперируя только чистой математикой.

Морозов кивнул. Это явление было уникальным. «Бумажный код». Социальный феномен эпохи тотального дефицита. Интеллект, лишенный инструмента, создавал алгоритмы силой одного лишь воображения. У этих детей не было роскоши нажать кнопку «компилировать» и посмотреть, на каком условии программа зациклится. Они прокручивали итерации в собственных нейронах.

— В отдельную папку, Леша, — тихо сказал Громов, возвращаясь за стол. Ирония из его голоса исчезла. — Таких нужно искать. Это настоящие архитекторы…

Алексей бережно вложил тетрадный лист Кости Макарова в чистый картонный скоросшиватель. На обложке он вывел: «Высшая лига. Кандидаты». Скепсис исчез. Лаборатория снова погрузилась в работу, но теперь в шелесте рвущейся бумаги звучал не раздражающий шум монотонной повинности, а методичный ритм поиска крупиц золота в тоннах пустой породы.

* * *

Глубокая ночь окончательно вступила в свои права, укутав здание НИИ плотным, глухим безмолвием. В коридорах давно погас свет, лишь изредка щелкали тепловые реле в батареях отопления.

Алексей Морозов стоял у темного окна лаборатории. Холодное стекло чуть холодило лоб. Снаружи, за редкими фонарями институтского двора, скрывалась невидимая, спящая страна.

В руках Алексей держал увесистую стопку писем, отобранных за этот долгий день. Бумажный код. Тетрадные листы, миллиметровка, обрывки ватмана. Карандашные схемы, псевдокод, алгоритмы на Фортране и даже математические формулы, описывающие логику работы.

Он смотрел в свое бледное отражение на стекле и чувствовал, как внутри сжимается тугая пружина осознания.

То, что начиналось как хитрый рекламный ход для легализации деталей, превратилось в нечто пугающе масштабное. Морозов понимал экономику и систему управления этого времени лучше, чем кто-либо другой. Советская бюрократическая машина была неповоротливым левиафаном. Госплан пытался рассчитать потребности миллионов людей и тысяч заводов с помощью громоздких вычислительных центров, утопая в бумагах и искаженных отчетах снизу. Системе хронически не хватало вычислительных мощностей и гибкости умов.

А он, инженер из будущего, застрявший в провинциальном КБ, только что создал свой собственный «Теневой Госплан».

Он выстроил распределенную сеть из сотен блестящих, не зашоренных ГОСТами умов. Эти школьники, студенты и рабочие, сидящие на кухнях коммуналок от Владивостока до Калининграда, жаждали сложных задач. Им не нужны были зарплаты или должности. Им нужен был вызов. Им нужен был доступ к вычислительной мощности. И Морозов давал им этот доступ, превращая их бумажные алгоритмы в реальные программы, которые завтра можно будет внедрять на станках с ЧПУ и логистических узлах.

Морозов не собирался спасать Советский Союз в пафосном понимании, переписывать историю партийных съездов или предотвращать геополитические кризисы. Он просто находил потенциал людей, которых система игнорировала из-за возраста, статуса или отсутствия прописки в Москве, и подключал его к единой логической шине проекта.

Сзади раздались тихие шаги. В стекле отразился силуэт Евгения Громова.

Программист подошел почти вплотную и поставил на подоконник толстостенную фарфоровую кружку. Над темной, почти черной жидкостью поднимался редкий парок.

— Заварки больше нет, Леша. Это уже практически чифирь, — тихо сказал Громов, пряча озябшие руки в карманы брюк.

Морозов взял кружку. Фарфор обжигал пальцы, но это было приятное, отрезвляющее тепло. Он сделал глоток. Чай был невыносимо терпким и сухо вязал язык.

Они молчали. Слова были не нужны. Между ними повисло воспоминание о недавней августовской ночи, когда тяжелый болгарский дисковод с хрустом прочитал директорию, а экран показал заветное приглашение командной строки, не рухнув в коллизию шины. Та победа над упрямым железом казалась сейчас такой далекой, хотя прошло всего несколько недель. Но именно та победа сделала возможной эту гору бумаги. Без стабильного макета они были бы просто кучкой энтузиастов с паяльниками. Теперь они были центром притяжения.

— Мы больше не просто конструкторское бюро, Женя, — произнес Морозов, глядя в темноту двора. — «Сфера» выросла из этих стен. Она теперь там. Везде.

Громов проследил за его взглядом. Он кивнул, соглашаясь с невидимой, но давящей тяжестью новой реальности.

— И что мы будем делать со всем этим интеллектом, архитектор? — спросил программист с легкой, но уже беззлобной иронией.

— Заставим его работать, — прагматично ответил Алексей.

Он отпил еще немного пережженного чая, оставил стакан на подоконнике и развернулся. Шаги Морозова в пустой лаборатории звучали гулко и мерно. Он подошел к массивному, выкрашенному серой молотковой эмалью сейфу, стоящему в углу кабинета.

Алексей достал из кармана тяжелый металлический ключ со сложной бородкой. Вставил его в замочную скважину.

Внутрь железного ящика, на полку, где обычно хранились секретные ГОСТы и документация со штампами «Для служебного пользования», Морозов бережно положил картонную папку с отобранными тетрадными листами. Бумажный код. Главный, неосязаемый актив их проекта.

Он повернул ключ. Толстые металлические ригели с глухим, маслянистым щелчком вошли в пазы, намертво запирая дверцу.

Глава 23

Первый запуск

Два обшарпанных бытовых вентилятора надрывно гудели по углам лаборатории КБ-3, гоняя по кругу тяжелый, пропитанный запахом пыльной бумаги воздух. Окна были распахнуты настежь, но со двора института не доносилось ни малейшего сквозняка.

На центральном монтажном столе покоился прототип «Сферы-82». Алексей Морозов стоял у стеллажа, прислонившись спиной к прохладному металлу стойки, и молча наблюдал за священнодействием.

Макет выглядел угрожающе. Помимо К580, плата ощетинилась системным контроллером ВК28 и тактовым генератором ГФ24. От платы тянулся толстый шлейф к массивному, похожему на обувную коробку дисководу ИЗОТ, а рядом тускло мерцал выпуклый экран. На другом конце стола высилась серая громада осциллографа.

Этот наспех собранный франкенштейн был зримым воплощением всех их компромиссов, побед и сделок с совестью. Золоченые выводы процессоров зловеще поблескивали в лучах настольной лампы. Эта сделка всё