Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

ещё лежала холодным камнем в желудке Алексея, но, глядя на плату, он понимал: иного пути не существовало. Без этих чипов они бы так и остались кружком очумелых ручек, паяющих примитивную логику для школьников.

Массивный болгарский ИЗОТ казался чужеродным промышленным монстром рядом с изящной трассировкой печатной платы. А переделанный телевизор тихо гудел трансформатором, распространяя вокруг себя легкий запах нагретой пыли и озона.

Даже ветераны-аналоговики из расформированного КБ-2, до этого с откровенным презрением смотревшие на «цифровые игрушки», сегодня перед уходом бросали на этот стол опасливые, уважительные взгляды. «Сфера-82» больше не была бумажным концептом или грудой деталей. Она обретала физическую плоть, сложную архитектуру и пугающий потенциал, готовый в любую секунду либо совершить технологический прорыв, либо сгореть в коротком замыкании.

Евгений Громов сидел перед клавиатурой, ссутулившись так сильно, что острые лопатки выпирали сквозь растянутую шерсть свитера. Его пальцы замерли над клавишами.

По правую руку от программиста стояла Люба Ветрова. Она не сводила глаз с зеленого экрана осциллографа, левой рукой мягко придерживая щуп на контрольной точке системной шины, а правой — покручивая ручку подстройки синхронизации. Олег же сейчас занимался видеоконтроллером.

— Питание в норме, — негромко произнесла Люба. Голос ее звучал сухо, сосредоточенно. — Просадок по пяти вольтам нет. Генератор выдает чистый меандр. Женя, мы готовы.

Громов шумно сглотнул. Он медленно поднес правую руку к клавиатуре и нажал клавишу ввода.

Внутри болгарского дисковода проснулся тяжелый электродвигатель. Столешница мелко завибрировала. Загорелся красный рубиновый светодиод на передней панели.

Алексей помнил этот звук с прошлых ночей. Раньше лязг шагового искателя вызывал лишь зубную боль и предчувствие неизбежного аппаратного зависания. Механика ИЗОТа работала грубо, с инерцией товарного поезда, и заставляла процессор спотыкаться. Но сейчас, после переписанной таблицы чередования секторов и внедрения правильного арбитража шины, этот механический скрежет обрел иную тональность.

Щелчок. Вжик. Щелчок.

Головки позиционировались над нулевой дорожкой. Дисковод вгрызался в магнитный слой восьмидюймовой дискеты. Процессор методично забирал байты загрузчика, освобождая шину ровно в те такты, когда видеоконтроллер заставлял систему выводить картинку на экран.

На мониторе мигнул курсор. Появилось приветствие операционной системы.

Громов не остановился. Он тут же вбил команду вывода содержимого каталога. Дисковод снова заурчал. Звук его работы сливался с монотонным гулом вентиляторов в единый механический такт. Прежний лязг умирающего железа сменился мерным ритмом работающей машины.

Строки на экране побежали вниз сплошным потоком. Ни единого артефакта. Никакого «снега» или срывов синхронизации. Чистый, моноширинный текст.

Громов набрал команду копирования. Затем — переименования файла. Затем — вызов встроенного редактора.

Система проглатывала инструкции мгновенно. Шина данных, за которую они так отчаянно бились, держала нагрузку безупречно. Процессор, дисковод и видеоконтроллер разделили ресурсы без единой коллизии.

Евгений медленно убрал руки с клавиатуры. Его плечи опустились. Вечная маска язвительного, уставшего от глупости «железячников» сноба сползла с лица программиста, обнажив искренний, почти детский восторг. Глаза Громова лихорадочно блестели в свете монитора. Он смотрел на мигающий курсор так, словно сам только что сотворил чудо из ничего.

Он повернул голову к Любе.

— Импульсы? — спросил Евгений севшим голосом.

Люба отняла щуп от платы и выпрямилась. На ее лице расцвела широкая, теплая улыбка.

— Идеальная форма, Женя. Никакого мусора на фронтах. Арбитраж отрабатывает такт в такт. Она стабильна. Абсолютно стабильна.

В голосе Громова, когда он ответил, прозвучало нечто новое. Глубокое, неприкрытое уважение к человеку с паяльником.

— Твоя трассировка, Ветрова… Это шедевр. Я гоняю прерывания с максимальной частотой, а она даже не греется.

Морозов чуть отстранился от стеллажа. Он видел, как Люба поправляет выбившуюся прядь волос, пряча смущение за профессиональной гордостью, и как Громов не может оторвать от нее взгляда. Эта машина связывала людей крепче любых партийных собраний.

Первый рабочий вариант МикроДОС работал. Пока это был лишь дизассемблированный, наспех переведенный на русский язык западный CP/M, но он уже работал на их собственном железе. Фундамент был залит.

* * *

К вечеру лаборатория сменила декорации. Верхние люминесцентные лампы погасили, оставив лишь локальные пятна света от настольных светильников. Густые тени залегли в углах комнаты, пряча громоздкие шкафы с аппаратурой. Воздух немного остыл, но приобрел отчетливый бумажный привкус — по всему полу и на столах по-прежнему громоздились картонные коробки, доверху набитые анкетами и письмами радиолюбителей.

Команда КБ-3 расположилась прямо среди этого бумажного хаоса. В центре сдвинутых столов стоял электрический чайник, окруженный разномастными фаянсовыми чашками и кружками со сколотыми краями.

Чай давно остыл и горчил пережженной заваркой.

Олег Тимофеев, методично помешивая ложечкой несуществующий сахар, нарушил затянувшуюся тишину.

— Мужики из ВЦ сегодня опять приходили смотреть на наш макет, — начал Олег, глядя на темную жидкость в стакане. — Спрашивают, почему команды на русском, а логика файловой системы — буржуазная. Моисеенко из бывшего второго вообще распинался в курилке, что мы тянем в институт западную заразу. Говорит, раз железо свое, надо и ядро операционной системы писать с нуля. Пролетарское. Свое, советское. Чтобы ни один байт не совпадал с их стандартами.

Алексей Морозов, сидевший на краю стола, медленно поставил свой стакан на блюдце. Стук стекла о фарфор прозвучал в полумраке резче обычного.

Консервативная гордость. Синдром изобретения велосипеда. Морозов знал эту болезнь слишком хорошо. В его прошлом эта тяга к абсолютной, но изолированной оригинальности похоронила не одну блестящую советскую разработку, оставив страну на обочине мировой цифровой революции.

— Переписать ядро с нуля? — переспросил Алексей. Голос его был ровным, но в нем лязгнул металл. — Можно. Женя запрется здесь на год. Выдаст нам идеальный, вылизанный код. Полностью оригинальную архитектуру прерываний. Уникальную файловую систему, которой нет аналогов в мире.

Морозов потянулся к краю стола, где лежала отдельная картонная папка, и достал оттуда тетрадный листок в клеточку. Тот самый лист, исчерченный карандашной блок-схемой Кости Макарова.

— И что мы отправим вот этому парню на Урал? — Алексей поднял листок так, чтобы свет лампы падал прямо на него. — Уникальную операционную систему, под которую не написано ни одной программы? Ни единого компилятора, ни одного редактора текста, ни одной базы данных?

Он обвел взглядом уставшие лица коллег. Саша Птицын, сидевший рядом с Олегом, задумчиво потер подбородок. Громов хмуро курил, стряхивая пепел в жестяную банку из-под леденцов.

Тишина в полутемной лаборатории стала плотной, нарушаемой лишь монотонным, усталым гудением вентиляторов. Морозов смотрел на лица своих инженеров. Они держались на одном адреналине, растворимом кофе и упрямстве, и теперь система требовала от них не просто инженерного подвига, но и идеологического самоубийства. Алексей слишком хорошо понимал логику Моисеенко и ему подобных. В закрытой среде советских НИИ создание «полностью своего», несовместимого