В джунглях Юкатана - Алексей Птица

Я выждал секунду, другую, напряжённо вглядываясь в мельтешащие тени.

— Ну, давай, — прошептал я и, чиркнув огнивом, поджёг фитиль.

Тонкая верёвочка зашипела, огонёк бодро побежал по ней, устремившись вперёд, едва заметный в темноте. Никто из крусоб не обратил на него внимания, кроме моих людей, знавших, что это значит. Прошла секунда, другая, третья. На десятой секунде огонёк добежал до закопанного в землю бочонка с порохом, юркнул внутрь, и в следующее мгновение земля вздыбилась от мощного взрыва.

Оглушительный грохот мощного порохового фугаса расколол ночь. Комья влажной земли, обрывки корней, фигурки оказавшихся поблизости людей — всё это резко взметнулось в воздух, чтобы разлететься на куски на много метров вокруг. Ярко-оранжевый клуб огня ринулся в небо, на краткий миг осветив всё вокруг: перекошенные лица, мечущиеся тени, обломки деревьев.

А потом пламя погасло, оставив после себя ударную волну, которая, сметая всё на своём пути, корёжа и валя стволы, прокатилась во все стороны и затихла где-то в глубине джунглей. Наступила тишина. Только звон в ушах да редкие стоны раненых.

Атака индейцев захлебнулась. Воспользовавшись замешательством, я подал знак своим воинам открыть огонь. Мы добили остатки деморализованных крусоб, а через пару минут я приказал прекратить стрельбу и отходить.

— Пончо, за мной! — крикнул я, разворачиваясь.

Бойцы потянулись назад, в спасительную темноту. Я отошёл последним, держа в руке огниво. Второй фугас оставался нетронутым. Я чиркнул кремнём, поджёг фитиль и, не дожидаясь взрыва, бросился догонять своих.

Не успел я пробежать и десяти метров, как позади грохнул второй разрыв. Земля содрогнулась, и горячая волна толкнула в спину, заставив прибавить шагу.

— Уходим! — заорал я, хотя меня и так уже никто не ждал.

Мы неслись сквозь ночные джунгли сломя голову, спотыкаясь о корни, цепляясь за лианы. Впереди маячили тени Пончо и остальных бойцов. Я догнал их и, не сбавляя темпа, повёл на соединение с основными силами у трёх сенотов. Третий фугас так и остался закопанным у корней какой-то местной пальмы, да и крусоб с ним.

Позади не слышалось ни выстрелов, ни криков. Только ночная сельва шумела листвой, будто ничего и не случилось. Я не думал, что после двух взрывов кто-то рискнёт нас преследовать. Крусоб, конечно, упрямы, но не настолько глупы, чтобы лезть под пули и взрывчатку, не имея численного перевеса.

Мы бежали ещё часа два, пока я не разрешил остановиться на короткий привал. Люди падали на землю, тяжело дыша, некоторые зажимали раны, свои и чужие.

Я отошёл к Пончо, который сидел у дерева, перевязывая царапину на руке.

— Сколько мы потеряли людей, знаешь? — спросил я.

— Одного, сеньор, — тихо ответил он, — из прикрытия. Ещё трое ранены, но легко, и ещё один тяжело, но должен выжить.

Я выругался сквозь зубы. Слишком дорогая цена за одну ночь, хотя это я наговариваю на себя, всё могло закончится гораздо хуже.

— Отдыхаем десять минут, — сказал я, — потом идём дальше. До сенотов ещё три дня пути. Там встретим остальных.

Я прислонился к стволу, закрыл глаза и прислушался к дыханию джунглей. Где-то вдалеке снова заухала сова, и в этом звуке мне почудилось что-то успокаивающее. Мы вырвались. Мы живы, и Ишчель спасли. Остальное уже дело техники.

Дорога обратно забрала все мои силы, мы шли налегке, и потому двигались максимально быстро, стремясь разорвать расстояние между преследователями и нами. Нам повезло: возле трёх сенотов я смог собрать все отряды, нагнав Кан Эка с тремя девицами.

Разница во времени между всеми отрядами оказалась невелика, потому что мы все шли в точку сбора максимально быстро, хотя каждый отряд нёс свою ношу. У Кан Эка девицы, у остальных в строю имелись раненые, что изрядно замедляло нас. Но и преследователи, опасаясь ловушек, не стремились нагнать и уничтожить, поняв, что к ним в гости пожаловали не обычные индейцы.

Только нагнав отряд Кан Эка, я смог рассмотреть всех трёх женщин при свете солнечного дня. Первая из них, та, что постарше, оказалась измождённой донельзя метиской лет тридцати пяти. Судя по висевшей складками дряблой коже, когда-то она была весьма упитанной. Сейчас, одетая в порванное во многих местах платье, она представляла собой жалкое зрелище.

Но даже в таком состоянии она держалась с особой, почти раболепной почтительностью по отношению к третьей девушке, той, что оказалась одета в лохмотья некогда дорогого платья для верховой езды. При каждой остановке она пыталась помочь ей, подавала воду или еду и ни разу не села, пока та не опустилась на землю. Я сразу понял: передо мной не просто попутчицы, а госпожа и её верная служанка.

Ишчель оказалась очень юной девушкой, с тонкой, ещё не сформировавшейся фигуркой, небольшого роста. У неё были резкие, словно ястребиные черты лица, длинные, чёрные, как смоль, волосы, заплетённые в толстую косу, и тёмные пытливые глаза, в которых сейчас плескались усталость и одновременно опаска. Она держалась скромно, почти застенчиво и, казалось, старалась не попадаться на глаза.

Но больше всего меня поразила третья девушка, которой я бы дал лет семнадцать-восемнадцать. Высокая, стройная, с коротко стриженными волосами (это удивило меня больше всего), девушка невольно притягивала к себе мужской взгляд.

Тонкие, красиво изогнутые дугой брови, пылкие, чёрные, как сама ночь, глаза. Узкая талия, высокая грудь — всё это упаковано в откровенные лохмотья, но даже сквозь грязь и рваньё угадывалась порода. Держалась она с достоинством, которое не могли сломить ни плен, ни унижения. Именно к ней обращалась служанка с почтительными знаками внимания, и именно в её взгляде я прочитал не благодарность, а требовательное ожидание. Дочь богатого плантатора, без сомнения, и, кажется, весьма непростого человека.

Мы остановились на привал у небольшого ручья. Женщины опустились на землю, служанка тут же засуетилась, пытаясь устроить свою госпожу поудобнее. Я подошёл, протянул флягу с водой.

— Пейте, — сказал я, обращаясь ко всем троим, но смотрел только на одну.

Служанка приняла флягу дрожащими руками, отпила сама, потом поднесла к губам Ишчель, а затем с почтительным поклоном отдала своей госпоже. Та сделала глоток, не проронив ни слова, и вернула флягу.

— Вы кто? — спросила она наконец. Голос у неё оказался низкий, с приятной мужскому слуху хрипотцой, следствие то ли долгого молчания, то ли данного самой