Без права на второй заход - Алексей Хренов

стрелять. По островам собирали пулемёты со списанных бипланов времён Первой мировой, чтобы вооружить Домашнюю гвардию и ПВО аэродромов, а ополченцы пополняли арсеналы охотничьими ружьями.

Когда каждый ствол был на счету, чистота эксперимента отходила на второй план.

Именно в таком слегка организованном хаосе у энтузиастов вроде Кокса появлялся шанс. Инженеры уже не шарахались от безумной идеи.

Во время очередного обсуждения ремонта простреленного «Спита» Лёха некоторое время разглядывал разобранное крыло, потом задумчиво почесал затылок.

— Я вот что вам скажу, джентльмены. Немецкий «Эмиль» выдерживает очередь из наших восьми стволов и спокойно уходит домой. Нам нужен не дождь из гороха, а удар кувалдой. Дайте мне четыре нормальных двенадцатимиллиметровых пулемёта — и я с одного захода буду отрывать фрицам лишние детали.

Вспомнив свои крупнокалиберные «Виккерсы» — сначала стоявшие на «Валрусе», а потом, от полной безысходности, перекочевавшие на Мальте в «Харрикейн», — Лёха немедленно завёл очередную шарманку:

— У нас во флоте полно «Виккерсов»! Выкидываем к чёрту водяное охлаждение и ставим по паре в каждое крыло!

Начальник ремонтной базы с парой инженеров задумчиво переглянулись.

Потом один осторожно кашлянул.

— Лейтенант… наверное, в принципе это возможно, но вы предлагаете добавить на истребитель лишний вес — килограммов сорок, уж точно, — и уменьшить плотность огня и, главное, каким-то образом убедить Адмиралтейство отдать вам оружие, которого и так не хватает.

— Именно.

— И вы думаете, немцы согласятся немного подождать, пока мы переделаем под них крылья? Да и баллистика у этих «Виккерсов» — полное дерьмо, уж извините.

Лёха некоторое время подумал, тяжело вздохнул и согласился.

— Вот вечно у вас какие-то мелкие проблемы возникают.

Проблема пушек не давала Лёхе покоя. И хотя пушечные машины достались ветеранам, уже знавшим, с какой стороны держаться за бублик ручки управления, пушки всё равно клинили с удивительным упорством.

Тонкое крыло «Спитфайра» явно испытывало к тяжёлым шестидесятизарядным барабанам личную неприязнь.

Решить её одним ударом не удалось, и всё вылилось в целую серию мелких издевательств над техникой и людьми.

Оружейников нагрузили подобрать нормальную смазку для барабанов, перестать устраивать внутри них винегрет из разных типов снарядов и заряжать только осколочно-фугасные. Заодно в экстренном порядке усилили крепления — наварили косынки там, где крыло начинало гулять вместе с тяжёлым барабаном.

Лётчикам тоже досталось.

— Очереди короткие! Полторы секунды, не больше! И не стреляем в виражах! На перегрузке ваш барабан начинает жить собственной жизнью, как пьяный матрос после увольнения!

Несколько дней оружейники, инженеры и пилоты дружно мучили несчастные «Спитфайры», после чего пушки наконец стали клинить не сразу, а только на третьей очереди.

Лёха посмотрел на результаты, подумал и философски пожал плечами:

— Ну вот. При трёх секундах стрельбы больше и не надо. После у кого-нибудь всё равно начинаются проблемы.

После этого на Лёху свалилось ещё одно несчастье — почти полноценная эскадрилья.

Боевые вылеты никто не отменял. Немцы летали чёрти как, а уж точно не по расписанию, и между этими самыми «расписаниями» у Кокса оставались рваные часы, которые он с яростью маньяка вкладывал в новичков.

Иммельман. Бочка. Переворот через крыло. Вираж. Имитация стрельбы…

И по новой — иммельман, бочка…

Сначала рисовали на доске, потом крутили руками в воздухе, потом показывали на игрушечных самолётиках, а потом Лёха смотрел, как пополнение уходит в небо, и чувствовал, что некоторые мышцы организма начинают сжиматься в аварийном режиме.

Потому что у авиации была одна неприятная особенность — людей теряли не только в бою. Особенно на посадках «Спита» при боковом ветре, а в Соленте ветер, казалось, существовал постоянно. Об этом не писали в газетах.

К концу недели Лёха уже не очень уверенно различал, где заканчивается один день и начинается следующий.

Домик неподалёку от аэродрома Ли-он-Солент, Англия.

Лёха ворочался во сне, словно пытался удержать машину в турбулентности. Сон был рваный, дёрганый и какой-то совершенно изматывающий.

Вчера был первый полноценный вылет всей эскадрильи. До этого они летали вчетвером — он, Роже, Эрик и кто-нибудь из «авосечников» или младший лейтенант со «Скуа» в качестве четвёртого. И главное — вчера они сумели вернуться в полном количестве.

За последнюю неделю Лёха, кажется, провёл в воздухе больше времени, чем на земле. Между вылетами он яростно натаскивал пополнение, очень не желая потом вылавливать их по холодным водам Ла-Манша. Игрушечные самолётики прочно поселились у них в карманах, руках и, кажется, уже начали сниться окружающим.

Лёха осунулся, похудел, зарос щетиной, а глаза приобрели тот нехороший блеск, который бывает у людей, которым не достаётся даже урывков сна под вой сирен.

И теперь его мучили кошмары.

Ему снилась Лили.

Ага. Лили Кольтман. Девчонка с фотокарточки. Именно она почему-то решила окончательно добить его нервную систему.

Во сне Лили трясла его за плечи, угрожала, пыталась устроить ему между ног какой-то спичечный «велосипедик». Он вяло отмахнулся. Во сне всё происходило замедленно, как в воде… Лили медленно улетела куда-то за кровать, сопровождая это изрядным грохотом. «Какой сон реалистичный», — проскользнула мысль в спящем мозгу.

Под конец сна она наставила на него его собственный «Браунинг» и пообещала вышибить мозги, если он немедленно что-то там не сделает.

Что именно он должен был сделать, Лёха досматривать не стал.

— Лили… завтра приходи… — пробормотал он во сне. — А лучше сразу засунь «Браунинг» себе в попу… Не мешай спать…

Лёха перевернулся к стенке и попытался вызвать в сновидение какую-нибудь симпатичную, мягкую и уютную. Желательно и нежную. Или даже двух. И без оружия.

Некоторое время всё было тихо.

А потом рядом кто-то сдавленно выругался, шмыгнул носом, и внезапно началась полноценная женская катастрофа с обиженным бормотанием сквозь слёзы, судорожными вдохами и попытками одновременно рыдать и злиться на весь мир.

Причём происходило это с той искренней женской самоотдачей, от которой начинают дребезжать стёкла и просыпаются соседи во всём квартале.

Лёха сел, мучительно разлепил глаза и попытался сфокусироваться.

В предрассветном сумраке на соседней кровати сидела рыжая девчонка и, размазывая сопли по лицу, тёрла глаза его «Браунингом».

Несколько секунд мозг пытался понять, что именно тут происходит и почему его пистолет вообще участвует в женской истерике.

Потом ещё спящий мозг выдавил первое, что сложилось в слова.

— Кольтман… ты уже вытащила пистолет из попы? — хрипло пробулькал Лёха. — А зачем тогда по морде размазываешь?

Рёв немедленно перешёл на новую высоту и взял такие децибелы, что