Сердце истинного вампира - Северина Мар

Ей вдруг захотелось повернуть время вспять, изменить принятые некогда решения. Если бы она не была так жестока к Домаку, если бы проявила хоть немного сочувствия и интереса к тому, что творилась у него на душе, а не только к его телу, то всего этого можно было бы избежать.

– Похоже, мы с тобой оба наворотили дел, – сказала Катаржина, сев с ним рядом и прижавшись спиной к холодной стене.

Вся ярость, горевшая внутри нее и требовавшая, чтобы она голыми руками убила Домака, исчезла, едва она узнала, что им двигало. Он был готов пожертвовать ею, чтобы спасти самих дорогих людей. То же самое делала и она, собираясь убить Якова и забрать его сердце, лишь бы продлить жизнь отцу. Было бы лицемерием осуждать Домака.

– После того как я дал вам уйти, я получил бандероль, – продолжал Домак. – В ней были отрезанные мизинцы Бланки и детей и новое письмо, перепачканное их кровью. В нем было написано, что если не смогу найти вас и убить, то получу их головы.

– Так что же ты сидишь теперь и не убиваешь? – поинтересовалась Катаржина.

– Кто бы ни стоял за всем этим, я больше им не верю. Даже если и убью вас, вряд ли снова увижу их. К тому же вас так просто не убить, когда вы в полной силе. Если вы поможете мне их найти, то, клянусь, я буду всегда вам верен.

Катаржина покосилась на Домака: его красивое лицо исказила такая гримаса, какой она никогда еще не видела, а в глазах горело чистое безумие. Похоже, он прошел все стадии отчаяния и был готов на любую сделку, чтобы получить хоть призрачный шанс на спасение семьи.

– Тебя надо бы голыми руками утопить за предательство, – холодно бросила Катаржина. – Но Бланка и дети и впрямь ни в чем не виноваты, их в любом случае надо спасти. А я должна разобраться в том, что творится вокруг и кто за всем этим стоит.

Она поднялась с пола и, разминая затекшую спину и не глядя на Домака, добавила:

– Раз уж так вышло, то давай действовать вместе. За предательство я тебя прощаю – на этот раз, но только ради Бланки и Юстины с Вацлавом. Знаю, что сама была не самым лучшим начальником. За то, что я заставляла тебя делать, – прости.

Домак пораженно уставился на нее, словно совсем не ожидал подобных слов. Да и с чего бы ему их ждать? Прежняя Катаржина скорее откусила бы себе язык, чем произнесла подобное. Прежняя Катаржина, скорее всего, приказала бы живьем содрать шкуру с предателя. Но она изменилась. Теперь она знала, насколько ценными могут быть прощение и милосердие. К тому же в ее ситуации пригодится любой союзник, даже такой паршивый, как Мариан Домак.

Домак был абсолютно голым. Будучи оборотнями, ни он сам, ни Катаржина на такие мелочи внимания не обращали. Его раны на шее и груди, хотя все еще выглядели ужасающе, начали понемногу стягиваться. Кровь на них запеклась, образовав корку.

За ними так никто и не пришел. Словно неизвестному хозяину дома было абсолютно все равно на неожиданно появившихся гостей. Домак обвязал бедра полотенцем, чтобы не расхаживать голышом, и вместе с Катаржиной, покачиваясь и придерживаясь за стены, отправился исследовать дом. Хоть он и был еще очень слаб, Катаржина старалась не поворачиваться к нему спиной, не подходить слишком близко и не расслабляться. Пусть они заключили шаткое перемирие, она едва ли могла ему доверять.

За дверями бассейна оказался коридор с белоснежными стенами, точно такой же, как и на втором этаже. Медные фигурные светильники не горели, плотные бархатные шторы были задернуты. Казалось, что дом пуст, но пыли нигде не было. Мягкие ковровые дорожки, пружинившие под босыми ступнями, были чистыми, зеркала и стекла пахли полиролью, от стоявших подле окон горшков с розами и фиалками разносился аромат влажной земли и нежных цветущих бутонов.

В другом конце коридора послышались голоса и чей-то приглушенный тихий смех. Катаржина остановилась. Ей почудились знакомые мягкие нотки в доносившейся издалека речи. Домак тоже замер.

Они переглянулись и тихо пошли вперед.

Возможно, разумнее было бы сбежать, выпрыгнуть в окно и помчаться вдаль по залитому лунным светом саду, но Катаржину охватили такая усталость и равнодушие, что ей было почти все равно, что с ней дальше станет. Однако любопытство, а также слабая вера в то, что впереди ее ждет именно тот, кого она больше всего на свете жаждала увидеть, толкали вперед.

Коридор завершился распахнутыми дверями, ведущими в гостиную. Стены цвета топленого молока освещались мягко горевшими светильниками. Украшенная хрустальными подвесками люстра не горела, но мягко мерцала, отражая свет. Пол застилали узорчатые темно-зеленые ковры, на которых стояли диваны, кресла и кушетки на гнутых ножках, с кремовой бархатной обивкой и низкие резные столики.

Высокие окна выходили в сад. Они были открыты настежь, и сырой, пахнущий солью и йодом ветер задувал внутрь, волнуя тонкие льняные шторы. Несмотря на сквозняк, остро пахло кровью. Ее сладковатый, душный запах шел не только от Домака.

В комнате находились двое: один лежал на диване, вытянув длинные ноги, а второй сидел прямо на полу, возле низкого столика, заставленного вазами с виноградом, переспелой хурмой, гранатами и маленькими нарубленными дынями. Рядом с фруктами на изящной медной подставке стояла чаша, в которую из трубки, ведущей к локтю сидевшего на полу мужчины, стекала кровь.

Если одного из них Катаржина ожидала встретить, хотя и боялась, что ей лишь померещилось его присутствие, то увидев второго, испытала удивление, перешедшее в острую тревогу.

– А, панде Катаржина, вы пришли в себя! Надеюсь, хорошо себя чувствуете? – воскликнул Феликс Дрозд.

Поднимаясь, он задел столик коленом, и тот чуть не опрокинулся. Дрозд махнул рукой, и поползшие было к краю вазы с фруктами и заполненная кровью чаша застыли, затем столик мягко качнулся и опустился обратно на ножки.

Поморщившись, Дрозд вытянул из запястья катетер и бросил его на медный поднос, стоявший рядом с чашей.

– Как прошел перенос? – поинтересовался он, подходя к Катаржине и осматривая ее с любопытством и вниманием врача, встретившего постоянного пациента.

– Так вы колдун? – спросила Катаржина. Она словно впервые видела его огненно-рыжие волосы и травянисто зеленые глаза. Отчего-то сразу вспомнилась Тамара, которая тоже была рыжей.

– Вас не тошнит? Голова не кружится? Все пальцы на месте? Уши, нос – вроде все цело, – пробормотал он, игнорируя ее вопрос, и тут же