Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

После, пришёл голос. Знакомый, опять же. Голос санитара, Кости. Опять… Костя…

— Лежи, командир, лежи, не дёргайся, — меня придержал кто-то за плечи. — Всё? Проглотил? Я тебе ещё морфия дал… ты уж прости, из твоих запасов.

— Хе… — прохрипел я, пробуждаясь.**

— О, говорить уже можешь!

Я открыл глаза. Всё вокруг плыло, я не понимал, где нахожусь, что вокруг происходит. Была только боль в голове, жар… и непонятное состояние, словно я был вообще в каком-то астрале. Но… ощущения были более реалистичными, чем те, которые я видел. Значит я ещё жив.

— Морфия полкубика вколол, когда тебя от боли скрутило, — прошептал Костя. — Больше не дам. Дыхание и без того слабое.

Он смочил мне губы, потом дал ложку воды. Я проглотил.

— Хорошо. Теперь порошок. Последний из тех пакетиков, что ты принёс. Больше у нас ничего не осталось. Но один из твоих парней пошёл обратно в аптеку. Сказал, что знает дорогу…

Кто? Зыков? Сидоров? Архип? Куда — туда?..

Чёрт возьми, мне и думать было трудно, что уж говорить про осознание последствий.

Я разлепил губы. Порошок горчил, царапал нёбо. Запил водой, делая всё машинально. Желудок принял лекарство неохотно, попытался вытолкнуть обратно. Я сомкнул зубы и прохрипел:

«Нет, не сейчас».

Лекарство принято. Облегчения — никакого. Жар по-прежнему гудел в голове, как печка, грудь ныла, каждый вдох давался с трудом. Руки и ноги были тяжёлыми, чужими, будто набитыми мокрым песком. Голова понемногу начинала работать. Тело — нет. Я мог слушать и говорить, но даже сесть без чужой помощи не получалось. Лежал на утрамбованной земле погреба и смотрел в потолок, который уже мог различить.

Тарасов сидел рядом, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Палец его лежал на спусковом крючке ТТ, глаза открыты. Он смотрел куда-то перед собой. Костя ушёл возиться к носилкам с Вороновым, сразу, как закончил со мной.

«Повязки менять будет, — пронеслось в голове. — О… я уже думать начал…»

Прохор дремал, привалившись к мешкам с картошкой, но даже во сне не выпускал винтовку. Зыков и Архип расположились у основания земляной лестницы, ведущей наверх, в дом.

«Костя сказал, что кто-то из моих ушёл за лекарствами. Похоже, Гена… Боже, пускай он вернётся живым…»

Стефанову дочку Ядвига спустила к нам ещё до того, как в дверь постучали немцы. Девочка спала на охапке сена, укрывшись старым тулупом. Нога была перевязана заново — Костя наложил чистую повязку с остатками мази.

И вот в этом тумане, в этом плавающем мире, где потолок то приближался, то отдалялся, я услышал другое. Не крик, не шаги, не выстрелы. Голоса. Немецкие голоса. Прямо над головой.

Я перестал дышать, вслушиваясь.

Над потолком, то есть над досками пола дома, скрипели сапоги. Двое, может, трое. Я слышал голоса, спокойные, без криков. Один голос — низкий, басистый — что-то втолковывал второму, повыше и тоньше. Второй периодически отвечал короткими фразами.

Архип, сидевший у лестницы, повернул голову. Зыков, лежавший рядом, уже напрягся, а Тарасов, услышав шорох наверху, потянулся к пистолету.

— Не стрелять, — прохрипел я. — Стволы вниз. К лестнице без команды не лезть.

Зыков недовольно скривился, но послушался. Тарасов замер с пистолетом в руке, не опуская и не поднимая.

— Они над нами? — шёпотом спросил он.

— В доме. Двое… может, трое.

Архип поднялся на пару ступеней и приложил ухо к тёмной щели у самого пола.

— Трое, — едва слышно сказал он.

Я закрыл глаза и вслушался. Немецкий был разговорный, солдатский. Через доски долетали не фразы — обрывки. «Шесть часов». «Госпиталь». «Беглецы». Потом — «костёл» и «нижний город».

Полного приказа я не слышал, но порядок угадывался. К шести они должны были закончить с линией. После этого начиналось прочёсывание: сначала больничный квартал, потом, похоже, район костёла. То есть здесь. А уже дальше — нижний город у реки.

Ага… Значит, нас всё-таки искали.

Наверху заскрипела катушка, кабель протащили по полу. Связистов действительно было трое. Один вскоре вышел из дома и потянул линию дальше по улице. Двое остальных внесли аппарат и остались наверху.

— Ну? — нетерпеливо шепнул Тарасов.

— Связисты. Трое протянули линию, один ушёл дальше. Двое остались с аппаратом. К шести готовят прочёсывание. Сначала больничный квартал, потом район костёла. Ищут беглецов из госпиталя. Нас.

Я перевёл дыхание. В груди что-то влажно хрипнуло.

— После больницы они пойдут сюда. Значит, к шести утра нас в этом доме быть не должно. И чёрт знает, где сейчас Гена.

— Так их осталось двое? — Тарасов посмотрел на Архипа, тот кивнул. — Может, снимем, пока можно?

— Нет, — сказал я твёрдо. — Нельзя!

Тарасов скривился, а Зыков, наоборот, повернул голову:

— Объясни, — коротко бросил старшина.

— Пропадут связисты или замолчит линия — сюда пришлют проверку. Не найдут людей — поднимут тревогу и перетрясут дом. А пока здесь их телефонный пост, обычный патруль внутрь не полезет: место уже занято своими. Но это не безопасность. Смена, посыльный или офицер могут явиться в любую минуту. Связисты покупают нам несколько часов. Живые — прикрывают, мёртвые — навлекают.

Тарасов молчал. Лицо его осталось недовольным, но он спорить не стал. Понял, видимо, что я прав… ну или просто не нашёл, что возразить.

Архип спустился обратно и сел на земляную ступеньку. Наверху застучали каблуки. Потом несколько раз затрещал вызов: один немец отвечал в трубку, второй что-то повторял и скрипел карандашом по бумаге. Значит, не просто провод протянули — оставили телефонный пост.

Через щели между досками в погреб сыпалась мелкая пыль. В тусклой полоске света она кружилась, как мелкие насекомые.

— Долго они так будут? — тихо спросил Костя.

— Если здесь пост, хотя бы один просидит до смены. Может, до утра. Только одного не пойму: как Гена вернётся, если они здесь?

— Отсидится и дождётся, — Зыков прислонился к стене. — Мужик не глупый.

Жар снова накатил. Я закрыл глаза и провалился в тот самый бред с меняющимися картинками, но ненадолго, на несколько минут, хотя в таком состоянии время не имело значения. Когда вынырнул обратно, в погребе было темнее: старуха наверху загасила свет. Немецкие голоса по-прежнему доносились сквозь потолок, но уже тише. Один из связистов, кажется, задремал. Второй негромко насвистывал, и этот звук — монотонный, однообразный — был почему-то хуже всех криков и стрельбы, которые я слышал за последние сутки.

Вскоре женщина спустилась в погреб. Принесла мне миску с тёплым отваром из трав — из каких, я не знал. А ещё мешок.

— Пей, пан. Грудь откроет, — шепнула