Висельное древо - Бен Ааронович

А если у него правда была Гулид?

Я решил сначала выяснить факты, а потом уже беспокоиться об этом.

Я решил дать ему ответ.

Люкс — самая смехотворно универсальная из форм, с ней экспериментировали тысячи практиков с тех пор, как Безумство было просто компанией чудаков и шарлатанов в лондонской кофейне. В результате пытливый ум может найти на полях учебников самые удивительные записи. У меня перед сверстниками из XIX века есть преимущество, я знаю, что такое инфракрасное излучение и как оно связано с передачей тепловой энергии небольшому облаку газа так, чтобы оно расширялось со смешным пукающим звуком — ох, как они смеялись! Теперь я могу сделать этот звук громче и смешнее — до такой степени, что трясутся ветки куста.

Знание — сила.

Я называю их «шумоглушителями», потому что пока не придумал приличного латинского названия.

Я швырнул один как можно правее — раздался звук сдувающихся мехов и куст затрясся.

— Посмотрим, что ты на это скажешь! — подумал я.

Дерево в пяти метрах справа от меня взорвалось. Я смотрел прямо на него, когда ствол разлетелся на уровне головы облаком бледно-коричневой пыли и щепок. Я только успел прикрыть голову руками и попытаться зарыться в листву, а вокруг падали куски дерева. Я заорал прямо в землю, когда тяжёлый обломок саданул меня по спине.

Ещё одно дерево взорвалось уже ближе. Я понял, что это было дерево, потому что услышал, как верхняя часть ствола с треском пробила ветви и с грохотом обрушилась на склон — звук прошёл вибрацией через всё моё тело. Третий взрыв последовал за падением так быстро, что всё слилось в один долгий физический удар. Четвёртый и пятый прозвучали дальше и правее — уже ниже болевого порога.

Я рискнул чуть приподнять голову. Воздух был полон жёлтой и коричневой пыли, в нос бил тошнотворный запах расщеплённого дерева. Сквозь мглу виднелись языки пламени, облизывающие развороченный пень. В десяти сантиметрах от моего лица в земле торчал острый, как кол, осколок размером со штакетину.

Я не мог оставаться здесь. Мартин Чорли, возможно, не знал точно, где я, но ещё один такой «промах» — и я стану похож на ёжика. Я подтянул ноги и приготовился рвануть к дороге.

Ещё пара взрывов — гораздо правее.

Иногда смелость даётся легко, иногда приходится орать на собственное тело, чтобы оно действовало в своих же интересах, а иногда оно просто отказывается подчиняться. И самое паршивое — никогда не знаешь, как оно себя поведет, пока не попробуешь.

На этот раз тело было обеими руками за режим «беги» — и мы побежали.

Мы успели преодолеть метров пять, когда на меня сзади что-то навалилось, обвило грудь и подняло в воздух. Я бы завизжал как девчонка, но тот, кто меня держал, зажал мне рот рукой. В нос ударил запах шафрана, резкий аромат чистого солнечного света над продуваемым холмом и ощущение далёких горизонтов.

Ах ты лживая мерзавка, подумал я, ты умеешь летать.

Эффект парения был испорчен хлёсткими ветками, которые били по голове и плечам. Затем мы остановились в зелёном просвете, и меня бесцеремонно сбросили на ветку у самого ствола. Она была тревожно тонкой на такой высоте, но я с благодарностью вцепился в неё. Кэролайн для убедительности ещё раз сжала мне рот рукой и отпустила.

Я огляделся, Кэролайн непринуждённо сидела, болтая ногами, на ветке по ту сторону ствола, а Гулид — на ветке метром ниже. Мы были почти у самой верхушки, а нижние ветви загибались вверх, образуя что-то вроде естественного укрытия. Было подозрительно, что ни одна из них не сломалась, и я не видел ни верёвок, ни проволоки, удерживающих их в таком положении.

Я посмотрел на Кэролайн. Она ответила мне пустым, ничего не выражающим взглядом.

Я вздрогнул от очередного близкого взрыва, потом ещё одного и ещё, и еще двух — затем звуки стали удаляться.

Следующие полчаса мы просидели в наводящей ужас тишине, но больше не услышали ни звука.

Вероятность того, что Мартин Чорли решил не рисковать и сделал ноги, была высока, но никто из нас не горел желанием ставить жизнь на эту догадку. К тому же он мог оставить ловушки или кого-нибудь из своих любимых гибридных тварей.

Так что мы тихо ждали в сгущающихся сумерках, когда кто-нибудь придёт и спасёт нас.

13. Ангри Бёрдс

Мы ждали в основном молча и неподвижно, если не считать яростного безмолвного спора о том, чья очередь играть в «Ангри Бёрдс» на телефоне Кэролайн. Спор, по сути, закончился только тогда, когда телефон завибрировал и пришло сообщение: «Можете спускаться, когда будете готовы».

— Он не торопился, — сказал я.

— Это часто случается? — спросила Кэролайн.

— Нет, — ответил я. — Иногда меня спасает Беверли, иногда Леди Тай, изредка Молли. Думаю, у них есть что-то вроде графика.

— Вот дерьмо, — сказала Кэролайн. — Ты ведь не шутишь?

— Не говори глупостей, — ответил я. — Никакого графика нет, мы не настолько организованы.

Гулид фыркнула.

***

Кэролайн первой спустила Гулид — просто обхватила её за грудь и шагнула в пустоту. В темноте было трудно разглядеть, но мне показалось, что они плавно и ровно опускались. Пока они это делали, ветви, которые были согнуты, чтобы скрыть нас от взгляда с земли, начали распрямляться и возвращаться в исходное положение. Когда я позже рассказал об этом Бев, она сказала, что это впечатляет даже больше, чем полёт.

— Дерево ведь не отличается особой подвижностью, — заметила она.

Когда настала моя очередь, я закрыл глаза и попытался уловить форму, которую использовала Кэролайн. Когда учишься новой форме, иногда требуются десятки, а то и сотни демонстраций, прежде чем сможешь хотя бы начать воспроизводить её в уме. Но даже за короткое соприкосновение можно чему-то научиться, если быть внимательным.

Не то чтобы это было легко, когда падаешь с двадцати метров, и тебя держит только презрение Кэролайн к законам физики.

Я ощутил её — она парила в том не-пространстве, где эти абстракции цепляются за ткань вселенной. И она была другой. Я имею в виду, действительно другой. Я знал, что существуют разные магические традиции, но всегда считал, что у них есть общие черты. Ощущать форму, которую Кэролайн вызвала для преодоления гравитации, было всё равно что слушать Юсефа Латифа, когда он уводит флейту в пентатонику — это всё ещё музыка,