Спящие холмы - Ирина Владимировна Скидневская

class="p1">Кто ещё? Несколько старейших Тахиров, что добровольно отдают свой свет воюющим молодым-незрелым и потому постепенно угасают, не в счёт. Как и восставшие против Отца Светящаяся Авуаза и Пылающий Варох…

По спине пополз холодок. Почему, зачем он вспомнил об Изгнанных?! Не Номиноэ ли Великий послал ему предупреждение? Иногда, настроившись на доходящий от Изгнанных и пронзавший немыслимые пространства свет, до предела истончённый Тьмой, он ощущал их тоску, слышал их горький плач. Они, некогда упрекавшие Отца в слабости, молили о прощении! О, как тогда пульсировали все частички света самого Морана… Даже сейчас от одной только мысли об их страданиях ему стало нехорошо, заболело в той части человеческого тела, что вмещала душу и сердце. Нет, определённо, он не хотел бы пополнить ряды Изгоев… Он должен придумать оправдание поселившемуся в нём пороку или избавиться от него. Хотя бы попробовать.

Столбом стоящий, напуганный, Моран Опаляющий тронулся с места, чтобы спуститься по склону.

…Обойдя окрестности, он без труда попал в селение, ему даже не пришлось применять магию. Стражники у высоких железных ворот без вопросов пропустили его, увидев дорогую накидку, меч на поясе и надменное лицо.

День был весенний, с лёгкими дождиками из пролетавших по небу тучек. Чем дольше Моран бродил по шумным улицам, тем мрачнее становился. Это был именно город, с самоуправлением и вооружёнными отрядами, поддерживающими порядок, с многочисленными жилищами на холмах, от лачуг до прочных деревянных и каменных домов. Плодородные равнины распахивали под посевы; река, обильная рыбой, кормила город и долину. Жизнь била ключом, но люди не особо его интересовали, более того, сейчас он их терпеть не мог, презирал и ненавидел после того, как вывалялся в их грязи, — он, герой, Тахир, Воин света…

Паническое настроение Морана усиливалось, потому что он всюду чувствовал магию, не всегда безобидную, откровенно тёмную. Он должен был бегом бежать в одно место, ради которого прибыл, но всячески оттягивал этот момент и заглянул в трактир, чтобы попробовать местные горячительные напитки. Когда он вошёл, кружки вдруг разом поднялись в воздух и начали летать, расплёскивая содержимое на столы и посетителей. Это вызвало бурю проклятий. Похоже, здесь привыкли к неожиданным проявлениям магии. Приложив незначительное усилие, Моран восстановил равновесие и стёр виденное из памяти свидетелей. А потом долго сидел в уголке с угрюмым видом, размышляя и потягивая пенное пиво, слишком горькое на его вкус, под стать настроению.

Он вспомнил другой город, что стоял здесь давно. Тахирам наскучило одиночество, и появились люди, весёлые, безвинные, с чистым сердцем, для которых построили непревзойдённые по красоте и удобству здания. Поначалу людей было немного, но становилось больше, они обжились и век за веком жили счастливо рядом с Тахирами, облюбовавшими вершины холмов, но ходившими между ними в человеческом обличье. В белом городе с позолоченными крышами, названном людьми Номиноэ — в честь Отца, звучала неземная музыка, которую они и Тахиры сочиняли вместе. Номиноэ Великий тоже приложил к этому руку, подарив людям клавиши. Сады ломились от плодов, в парках с фонтанами пели диковинные птицы и бродили непуганые лани. Дети играли с драгоценными камнями, как с камешками. Долгими тёплыми ночами звёзды водили на небе хороводы, заставляя людей плакать от восторга. Они не могли уехать, не могли входить в запретные места, но не страдали от этого, бессмертные рядом с бессмертными, и без устали создавали необыкновенные технические устройства, музыкальные инструменты, произведения искусства — преображая свою и без того полную радостей жизнь.

Какими-то ветрами, а может, перелётными птицами, весть о чудесной стране разнеслась далеко, и переселенцы целыми деревнями тронулись в путь. Было радостно катиться в повозках по дороге навстречу новой жизни, достатку и счастью. Но постепенно становилось холоднее, путь им преградила широкая полноводная река. Двигаясь вдоль неё на север, искатели лучшей жизни попали в горную страну с продуваемыми ветрами глубокими ущельями и камнепадами. Холод сковывал всё живое, снежные барсы охотились на людей и обозных лошадей. Уцелевшие в битве с природой вернулись из путешествия больные, растерзанные разочарованием.

…Тахиры насытились созерцанием красоты и покоем и ушли, переправив Белый город вместе с людьми в другое место. Пески времени занесли их немногочисленные постройки. Остались лишь грустные песни о волшебной стране.

Потом что-то произошло, людскому взору открылись чудные безлюдные места, зелёные холмы, равнины с нетронутой целиной, могучая река с пойменными берегами. И люди ринулись сюда. Моран содрогнулся — по его вине…

— Раньше на холмах было намного лучше, — раздался над ним знакомый голос. Вздрогнув, Моран поднял голову и узнал Мерцающего Лала, и в человеческом облике неизменно прекрасного, высокого, с благородными чертами лица. — Ты, конечно, заметил. Люди угрюмы и задиристы, их сжигает зависть, тайное недоброжелательство, дети не улыбаются, и матери их несчастны. Интересно, отчего? — Моран вскочил на ноги, но Лал положил ему руку на плечо. — Сядь. Я посижу тут с тобой. — Он опустился на скамью.

— Лал Старший… Приветствую тебя… — смущённо пробормотал Моран, сбитый с толку внезапным появлением одного из Тахиров в такой драматичный момент.

Лал бросил на него проницательный взгляд — Моран тут же почувствовал, как по телу побежали мурашки. Глупо притворяться, что всё хорошо. Как Тахир Лал был намного сильнее и к тому же слыл провидцем. Он видел насквозь любого, из-за чего держался особняком среди Тахиров — а иначе не вынести бремени чужих секретов. Поэтому Моран сделал ставку на всем известную доброту Лала Не Запятнанного, никем не уличённого в каком-либо проступке.

— Я рад, что ты рядом, мой старший брат… — кое-как выговорил он, парализованный сознанием собственного ничтожества.

— Правда? Почему ты рад, Опаляющий? — суровым тоном спросил Лал, уже ощутивший в Моране Тьму.

— Потому что я могу уверить одного из моих братьев в своём раскаянии… — уронив горькую слезу, ответил Моран. — Я низко пал, разменял силу на постыдные удовольствия… Но я умоляю тебя о прощении, Лал Благородный… взываю к твоему великодушию…

Лал прикрыл ладонью глаза и сидел так, борясь с отвращением и гневом, пока его внутренний взор обозревал все низменные развлечения Морана за несколько тысяч лет.

Моран боялся пошевелиться, а когда наконец Лал взглянул на него, обречённо подумал: его от меня тошнит…

— Я должен был сразу попросить помощи у нашего Великого Отца, но поддался Тьме… Прости меня, брат! — Его голос окреп. — Назначь наказание — я увеличу его вдвое и понесу со всем смирением, на какое способен!

— Полагаю, ты не хочешь, чтобы о твоём падении узнал Отец?

Сама постановка вопроса пробудила в Моране надежду.

— А это возможно?!

Лал подумал.