Перелом - Дмитрий Лим

Он варится из самых дешёвых жиров, отходов, золы и щёлочи. Он отмывает грязь, въевшуюся в кожу, и убивает запах гнили. Никакой обёртки не требуется. Цена — горсть стекляшек или один медяк. Производство должно быть массовым. Это наш хлеб. Сытный, но без изысков.

Брин хмыкнул, разглядывая брусок.

— Второй сорт. Средний, — я положил рядом второй кусок. Он был светлее, желтоватый, с лёгким запахом полыни, который мы добыли из пещерных трав. — Это — для ремесленников, надзирателей, мелких мастеров. Жир получше, добавлена толчёная мыльнянка для мягкости. Фасовка — оборачиваем в старую чистую мешковину, которую стирает Лейна, и перевязываем бечёвкой. Цена — три медяка.

— А третий? — подал голос Хард, подавшись вперёд.

— Третий — высший сорт, — я выложил последний брусок. Белый, гладкий, как отполированный камень, с крепким ароматом хвои и чего‑то цитрусового, что мне удалось выжать из последних запасов сухих трав. — Это для второго уровня. Для торговцев, для людей Корда. Для него у нас будет специальная упаковка: деревянная коробочка, которую ты, Брин, выточишь из светлого дерева. Внутри — лоскут новой льняной ткани, и в нём — три одинаковых ровных куска. Цена — две серебряные монеты, — я задумался и добавил: — местные. Или что-то равносильное в товаре, который нам нужен.

В комнате стало совсем тихо. Слова «серебряная монета» висели в спёртом воздухе склада, как нечто нереальное.

— Серебро за кусок жира? — не выдержал Грок.

— Серебро не за жир, Грок. Серебро за запах и хорошую пену. За иллюзию чистоты, которой нет в этом каменном мешке. За статус. Тот, кто моется этим мылом, говорит всем вокруг: «Я выше вони Ствола». И за это ощущение превосходства люди отдадут последнее.

* * *

Следующие дни превратились в непрерывный изматывающий конвейер. Я назначил Брина руководителем производства. Из всех нас только он обладал по‑настоящему цепкими руками ремесленника и пониманием, как контролировать температуру плавления, не давая жиру гореть и портить запах.

Но я не собирался доверять весь процесс одному человеку, даже Брину. Паранойя — полезное чувство для бизнеса в подземном мире. Я разделил рецепт на этапы.

Стык, бывший лесоруб, научился выщелачивать золу, пропуская воду через чаны с пеплом, получая крепкий щёлок. Жила, с его жилистыми руками, отвечал за вытопку и фильтрацию жира — вонючий, тяжёлый труд у раскалённых котлов.

Брин только варил основу, смешивая ингредиенты по моим указаниям, и следил за сушкой. Но точные пропорции щёлока, жира и, самое главное, ароматических добавок знал только я. Я лично доливал последний компонент в каждый чан, когда основа доходила до нужной густоты.

Вытяжки и отвары из трав я готовил лично. Даже если Брина или Стыка будут пытать — они не смогут воспроизвести продукт. Они знают лишь фрагменты мозаики.

Чистильщики третьего уровня быстро оценили обновлённое базовое мыло. Вонь гнили и пота, веками въедавшаяся в их кожу, отступала. Ранки переставали гноиться, подсыхали и заживали, и всё было так же, как и раньше, просто запах был получше. Базовое мыло расходилось десятками брусков в день, принося стабильный поток стекляшек и меди.

Средний сорт расхватывали надзиратели и мастеровые, которым было стыдно мыться тем же, чем и чернорабочие. Но настоящие деньги крылись наверху.

С медным значком Корда я мог свободно подниматься на второй уровень.

Первый визит туда с партией премиум‑мыла запомнился мне навсегда. Воздух здесь был суше, теплее и лишён того удушливого смрада, что царил на дне Ствола. Даже стены коридоров были местами обиты потемневшим деревом, а вместо чадящих жировых ламп горели ровные тростниковые свечи.

Я оставил Кая дежурить у центральной лестницы — мой молчаливый убийца привлекал слишком много внимания среди аккуратно одетых торговцев, — а сам прошёл в торговые ряды.

Зашёл к владельцу лавки тонких тканей — тучному мужчине по имени Хаар. Я положил перед ним деревянную коробочку. Брин постарался на славу: крышка снималась с лёгким щелчком, открывая взгляд на белые гладкие бруски, от которых расходился тонкий, ни на что не похожий аромат свежести. Хаар принюхался, затем он посмотрел на меня, потом на мыло, снова на меня.

— Сколько? — его голос дрогнул от жадности.

— Две серебряных, — ответил я ровно.

Хаар не торговался. Он молча достал из‑под прилавка потёртые монеты и положил их на стол.

В тот день я продал все десять брусков премиум‑класса за час.

* * *

Деньги — это кровь любого предприятия, но алкоголь — его нерв. Идея крепких напитков пришла мне в голову, когда я увидел, как один из надзирателей второго уровня пьёт мутную, кисло пахнущую брагу, которую гнали в подвалах третьего яруса. Такую же, как пили «наши». И то, что делал я, тоже не подходило… Это было всё не то, жалкое подобие спиртного, от которого утром мутило и болела голова, но не приходило настоящее опьянение. Я понял, что могу предложить нечто иное, сильно выше качеством.

Я отправился к Лейне. Её пекарня с огромными глиняными печами идеально подходила для дистилляции. Я объяснил ей суть процесса, нарисовав углём на столе схему перегонного куба: котёл для браги, крышка с трубкой и змеевик, проходящий через чан с холодной водой. Лейна, обладавшая практичным умом, поняла всё с полувзгляда. Её брат, тот самый, что носил муку, оказался медных дел мастером и за два дня собрал конструкцию из старых труб и котлов.

Сырьём послужили зерновые отходы с пекарни — шелуха, подгоревшая мука, которую раньше выбрасывали, — и пещерные лишайники, которые Стык с Жилой таскали из нижних галерей. Лишайники давали горечь и странный зеленоватый оттенок. Брага бродила в тёплом углу у печи неделю, наполняя пекарню кислым дрожжевым духом. Затем мы залили её в куб.

Первый перегон дал мутноватую, пахнущую сивухой жидкость. Я перегнал её дважды. На третий раз из медной трубки закапало нечто абсолютно прозрачное и с резким, бьющим в нос запахом чистого спирта, замаскированного терпким вкусом лишайника. Теперь лишайник не горчил, а давал небольшую терпкую нотку.

Я налил немного в глиняную плошку и поднёс к свече. Жидкость вспыхнула синим пламенем, сгорев без остатка.