Инженер среди ходячих - Lex Nov

тут же, положив голову на руки. И каждый раз, просыпаясь, находил на плечах старый плед. Видимо, Клементина подкладывала. Она в последнее время и еду мне приносила — миску с похлёбкой или холодную тушёнку ставила на край стола, чтобы не мешало. Не говорила ничего, просто ставила и наблюдала за мной. Простая тихая забота, без слов.

Пора было отдохнуть. Зарядить себя, как несчастный аккумулятор. А то сядет батарея — и никакой кинезис не поможет.

Уже собирался выпроводить всех из комнаты и наконец рухнуть спать, как в голову врезалась мысль. Стоп. А Клементина почему не на занятиях у Ли? Он же вроде должен был начать учить детей азам: читать, считать. Дуэйн там и Дак. Без этого никак.

Я повернулся к ней.

— Клем, а ты почему не с Ли? Он же сегодня занятия начинал, наверное.

Она не смутилась, посмотрела на меня прямо.

— Я у тебя учусь. Хочу быть как ты. Инженером.

Эдвин, стоявший у двери, фыркнул. Не зло, а скорее с горькой иронией.

— Даже с высшим образованием тут нихрена не понять, что он творит, девочка. Но он прав, — кивнул он мне. — Учиться надо. Хотя бы для того, чтобы понимать, насколько всё это невозможно.

Я присел перед Клементиной на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Спина при этом жалобно хрустнула, все же спячка сидя даёт о себе знать.

— Слушай, — сказал я тихо. — Чтобы стать инженером, нужно сначала научиться думать. А для этого — читать, считать, понимать, как мир устроен. Без этого ты не прочитаешь ни один мой чертёж. Не рассчитаешь длину провода. Не поймёшь, почему арматура воткнулась в дерево всего на два дюйма. Я не смогу тебе это объяснить, если ты не будешь знать основ.

Она смотрела на меня, в её глазах было упрямство, но и понимание.

— Я научусь, — сказала она без колебаний.

— Вот и отлично, — я положил руку ей на плечо. — Иди к Ли. Учись быть умной. Самой умной. А всему остальному — железу, схемам, тому, как заставить эту штуку работать, — я тебя потом научу сам. Обещаю.

Она кивнула, уже более уверенно. Я поднялся и аккуратно, но настойчиво выпроводил её и всё ещё что-то бормочущего про «нарушение законов сохранения» Эдвина за дверь. Закрыл её, щёлкнув защёлкой.

В комнате наконец наступила тишина. Только тихое гудение вентиляторов от станка, который продолжал печатать детали. Я повалился на узкую койку в углу, даже не раздеваясь. Натянул на себя тот самый клетчатый плед, который Клементина оставляла. Он пах пылью и… чем-то вроде спокойствия. Последней мыслью, прежде чем сознание поплыло, было то, что завтра надо будет не только с калибровкой разбираться, но и с Ли поговорить — чтобы он Клементину в учёбе не спускал глаз. Девочка способная. И выжить ей здесь будет в десять раз легче, если она будет не просто выживальщиком, а думающим человеком.

А потом сон накрыл с головой, тяжёлый и мгновенный, как тот плед.

***

Я шёл по проклятым коридорам планетарного потрошителя «Ишимуры», и было слишком тихо.

Тишина давила на барабанные перепонки, густая, как вата, после постоянного гула двигателей и тревожных сигналов. Единственный звук — это скрип моих металлических сапог по липкому налёту на полу. Не крови. Не масла. Что-то тёмное, почти чёрное, пузырилось в швах металлических панелей, отдавая сладковатым запахом тлена. Я сжимал рукоять силового резака так, что пальцы немели.

Стены были не серыми, а багровыми. Масса засохла корками, местами отслаивалась, обнажая ржавчину. В свете мигающих аварийных ламп она казалась живой, дышащей. Я не помнил, куда иду. Ноги несли сами. Протокол? Эвакуация? Мысль была вязкой и медленной, как этот воздух.

Потом я услышал музыку. Сначала едва, на грани слуха. Простую, детскую мелодию, знакомую до боли. «Twinkle, twinkle, little star…» Она лилась из стен, из вентиляции, нарастая с каждым моим шагом. Не убаюкивала — она звала. Искажённая, растянутая, как плёнка на разбитой кассете. Она ввинчивалась в мозг.

Мои ноги сами свернули к медотсеку. Дверь была открыта и от туда лился ровный, белый свет — неестественный, операционный. И та песня, громче, чётче.

Я вошёл внутрь.

Стерильная чистота внутри резанула глаза. Всё блестело. И в центре этого белого капкана, на вращающемся стуле, сидела Николь. В безупречной форме. Улыбалась. Её улыбка была солнечным зайчиком в морге.

— Айзек, — её голос был тёплым, точно таким, каким я его помнил. — Я так рада тебя видеть.

Во рту пересохло. Что-то сжималось в груди, холодным комом.

— Нет, — выдавил я. Голос прозвучал хрипло, как у другого человека. — Ты не она. Ты просто… эхо. Галлюцинация.

Улыбка на её лице не исчезла. Она замёрзла. Застыла маской. Глаза, секунду назад живые, стали плоскими, пустыми, как экраны отключённых мониторов.

— Так и есть, — сказала она. Но это был уже не её голос. Это был ровный, безжизненный тон системы, констатирующей факт. — Просто я хотела сказать… Ты никого не спасёшь, Айзек. Ты понимаешь? Никого. Ни Сантос тогда. Ни их сейчас.

Она сделала паузу. Воздух в комнате стал ледяным.

— Все они сдохнут. И ты будешь смотреть. Ты будешь смотреть, как они умирают.

Слово «умирают» повисло в воздухе, и её образ поплыл. Кожа на лице и руках побелела, стала восковой. По ней поползли чёрные трещины, как по высохшей глине, сходясь к глазам. Глаза провалились, превратившись в бездонные чёрные дыры, из которых сочилась та самая тёмная масса из коридоров.

Я хотел поднять резак. Но рука не слушалась. Она висела плетью.

Белая ткань её комбинезона на груди расползлась без звука. Под ней была не плоть. Синеватая, гниющая кожа, прорванная изнутри острыми, неестественно вывернутыми рёбрами. И в центре, на месте сердца, горел символ... Маркер.

Образ Николь с грохотом откинулся на спинку стула. Её челюсть отвалилась, рот разинулся в беззвучном крике. И из глотки, из той самой черноты, медленно выползло щупальце. Костлявое, сегментированное. На его конце вместо жала — искажённый, окровавленный наконечник. Он тянулся ко мне.

Я задохнулся. Не от страха. От абсолютной, всепоглощающей ненависти к этой иллюзии, к этому напоминанию. Я рванулся вперёд, наконец-то поднимая