Девушка из книжного переулка - Анна Либерти

Волнение захлестнуло с головой, так что показалось, будто сейчас она утонет в нём полностью, однако лёгкие продолжали работать, заставляя её делать новый вдох. Сознание вырывало беспорядочные обрывки действительности и, словно лоскутное одеяло, сшивало из них свою реальность.

Она заметила шарф. Серый. В шотландскую клетку. Вытянутый нос, поднимающийся к самым бровям и дальше перерастающий в глубокие морщины. Большая глянцевая пуговица пальто, поблёскивающая под бахромой. Щетина. Белёсые разводы от соли на мысках туфель. Сосредоточенный взгляд светлых глаз, нервно бегающих в поисках её.

Никиты не оказалось рядом, и Мире пришлось изо всех сил вцепиться в лежавшую рядом шершавую подушку. Она пыталась вспомнить все заранее заученные фразы и вопросы, но безуспешно. Телефон на столе завибрировал. Стараясь не выпустить из виду незнакомца, она вслепую протянула руку и, взяв его, поднесла к уху. Из динамика послышался спокойный, с заметной хрипотцой голос, сообщивший о своём прибытии. Мира видела, как мужчина в зале внимательно осматривает столики, медленно приближаясь взглядом к ней.

Вот он остановился и заметил её. Миру колотила крупная дрожь, и до боли сжатые пальцы жутко хрустели. Каждый его шаг, словно тяжёлый удар, отражался в голове, сотрясая всё её существо. В горле пересохло, и язык онемел, так что при всём желании она не могла извлечь из себя ни единого звука.

Когда он оказался прямо перед ней, она так и продолжила сидеть, бестолково разглядывая его ставшие мраморными ботинки. Мраморные… Мрамор холодный, леденящий кожу, обхватывающий в свои невидимые объятия, словно притягивающий и уже никогда не выпускающий. Мраморные плиты – тяжёлые, готовые в любую минуту тебя раздавить. Они давят, сжимают так, что становится трудно дышать, так, что перед глазами меркнет свет и ты постепенно начинаешь погружаться в темноту… Тепло? Мягкое прикосновение, похожее на греющий луч весеннего солнца, пробившийся через резной покров молодой листвы. Это его прикосновение.

Никита подошёл к ней и, нежно коснувшись плеча, вызволил Миру из объятий страха, который почти полностью погрузил её в свой омут. Молчание прорезал его уверенный голос:

– Алексей? С вами я разговаривал по телефону?

Мира наконец нашла в себе силы поднять взгляд. Вблизи лицо мужчины словно посветлело, приобрело фактуру. Она видела каждую черточку, каждую морщинку, каждую складку, словно под лупой. В действительности его глаза были не серыми, как показалось вначале. Оттенок был сложнее, словно в радужке глаза столкнулись небесно-голубой и графитово-серый. Так и не решив, какой из них будет преобладать, застыли в постоянной борьбе. Около нижней губы, в самом уголке, виднелся старый рубец, криво сползающий вниз к подбородку, где исчезал под щетиной.

Что же он за человек?

В голове Миры вертелось множество вариантов, и каждый был один другого хуже. Если бы не Никита и его рука, всё ещё лежавшая на её плече, Мира бы тут же ушла, убежала, пусть даже навсегда закрыв для себя путь к отгадке. Страх был намного сильнее.

– Никита?

Мира видела, как он протянул мужчине руку – твёрдо, без колебаний и малейшего намёка на волнение. Откуда же в нём столько уверенности и силы?

Ответив на рукопожатие, мужчина перевёл теперь свой взгляд на Миру. Она только сейчас поняла, что до этого мгновения он так и не посмотрел на неё прямо, словно избегая и всячески оттягивая этот момент. Теперь же его глаза пристально изучали её лицо. Мира сильнее вжалась в диван, мечтая о том, чтобы это мгновение, показавшееся вечностью, поскорее миновало. Возможно, ей показалось, или она действительно зажмурила глаза, но, когда мужчина произнёс следующие слова, мир точно погрузился в темноту:

– Мирослава Покровская…

5 августа 2000 года

Молодой мужчина тяжело поднимался по лестнице, хватаясь одной рукой за перила. В другой он нёс коричневый портфель, набитый так туго, что бока его сильно распирало, и в любую минуту портфель мог порваться. Добравшись до нужного этажа, он остановился перед дверью и изо всех сил надавил на звонок. Внутри послышался плач и недовольный женский голос, который с каждой секундой становился всё громче и отчётливей. Дверь распахнулась, лишь чудом не задев его. На пороге показалась пожилая женщина с маленьким ребёнком на руках, не прекращающим истошно кричать.

– Ну-ну, смотри! Это дядя Леша пришёл. Не плачь, – начала она ласково уговаривать малыша, бросив на парня укорительный взгляд. – Дядя Лёша просто забыл, что нужно стучать. Вот только уложила её, а тут ты явился не запылился, трезвонишь!

Последнюю фразу она сказала уже менее любезным тоном, обращаясь к непосредственному виновнику всей ситуации.

– Простите, Любовь Петровна, устал на работе… На автомате вышло.

– Да я и гляжу, совсем с работой своей чокнулся! Во, глянь какие синяки под глазами, щёки ввалились! – угрожающе указывая на его лицо, причитала она, а затем снова начинала успокаивать ребёнка: – Тише-тише…

– Да я ведь не девчонка, чтоб о таком переживать. Всё в порядке, – попытался он отшутиться, но, похоже, разговор этот назревал уже давно и избежать его всё равно бы не получилось.

– А вот и не в порядке, Лёшка! Ты смотри, решай что-то с дитём! В ясли какие отдавай или няньку ищи. Я больше с ней сидеть не смогу. У меня больничный скоро заканчивается, на работу выходить надо. Твои копейки меня не прокормят. Да и старый я человек, чтобы с дитём возиться, понимаешь? Одно дело, я в своей бухгалтерии сижу, считаю. А тут ребёнок! Нужно и постирать, и покормить, спать уложить. – Женщина остановилась, чтоб перевести дух, а затем, чуть спокойнее добавила: – Я, конечно, всё понимаю – и в какую ты ситуацию попал, хоть так мне толком ничего и не объяснил, и что тяжело тебе, – но ты тоже меня пойми. Я на такое не подписывалась на старости лет…

Лёша стоял, потупив взор, теребя и без того искусанные губы. Розовый кулёк на руках у женщины успокоился и теперь снова тихо сопел, не обращая внимания на разговор.

– Может, вообще не стоит на себя взваливать такую ответственность? Ты молодой. Надо и о семье уже думать. Как ты будешь? С ней, что ли, на свиданки бегать?

Мужчина поднял сердитый взгляд, намереваясь что-то сказать, но промолчал…

– Ты не обижайся на меня. Я ведь добра желаю! В приюте-то за ней и присмотр будет. И ты, если захочешь, навещать будешь.

Тишина давила, с каждым новым словом прижимая всё сильнее, не давая поднять